24 мая (2010г. - M) исполнится семьдесят лет со дня рождения Иосифа Бродского. Предощущением будущего юбилея стал сыгранный в киевской Русской драме поэтический спектакль (или же, как написано в программке, «литературно-музыкальное представление с постановочными эффектами») «Ниоткуда с любовью» в постановке Михаила Козакова и Владимира Качана. Замечательный российский актер и режиссер Михаил Козаков известен как ценитель, знаток и блестящий исполнитель стихотворений Иосифа Бродского. В том, как читает, как доносит до публики, как чувствует Бродского Козаков, на российской сцене ему сегодня равных нет.
– Михаил Михайлович, видели вы уже «Полторы комнаты» Андрея Хржановского?
– Видел. Положительного отзыва дать не могу. Для тех, кто знает Бродского, фильм этот ничего нового не добавляет. Что он рассказывает? О чем? О том, что Бродский водил девочек за шкаф, за гардероб? Ну, я утрирую. О том, что должны были выселить евреев? О его родителях? Прекрасные актеры – Юрский похож, кстати, на Александра Ивановича и Алиса Фрейндлих на Марию Моисеевну, – но что добавляется нового к истории их отношений? Ничего. Кроме единственной сцены, когда они на том свете. Одна сцена мне понравилась. Все остальное... Теперь – этот самый господин, который играет Бродского, притом что похож, – он ходит все время с полуоткрытым ртом, изображает какого-то анемичного человека – Бродский таким не был, он бывал разным, но таким вот (изображает нечто вроде дохлой рыбы) бывал в редкие минуты. И когда кадры истинного Бродского, документальные, хроникальные эпизоды путаются с игрой артистов – ну, это вообще полная ерунда. Ведь когда я здесь даю Бродского, я же не играю его, я лишь читаю его стихи. Я от Бродского. Я не претендую на сходство с ним, не картавлю, не читаю в той манере, в какой он читал. И поэтому фильм этот смотреть мне скучно очень. Он не нужен ни тем, кто знает Бродского, ни тем, кто его не знает, – последние, мне кажется, ничего в этом фильме и не поймут. Вот так я думаю. К сожалению.
– Бродсковедение в последние годы стало крайне обширной областью, приобрело размах. Какие книги о Бродском вы находите наиболее интересными?
– Ну-у, десятки у меня собраны. Я любил диалоги с Соломоном Волковым; люблю литературную биографию, которую сделал покойный Лева Лосев; люблю, на мой взгляд, спорный, но интересный роман Владимира Соловьева «Post Mortem. Запретная книга о Бродском»; люблю книги Валентины Полухиной, она, безусловно, самый крупный специалист по Бродскому. И мне нравится книга Люды Штерн «Ося, Иосиф, Joseph».
– Равно ли вам интересен Бродский-эссеист, Бродский-переводчик?
– Он мне во всех ипостасях интересен. Бродский для меня, человека прошлого столетия, – оправдание нашего поколения. Так, как его, я люблю еще только Давида Самойлова. Думаю, Бродский – последний классик XX века. И сомневаюсь, что скоро появится кто-либо, кого можно будет назвать равным ему. Есть, да, какие-то приличные поэты, что-то пишут, Дима Быков, кто-то еще, но в принципе это все... без этого можно жить абсолютно. С Бродским, конечно, можно не соглашаться, у него есть стихи не слишком удачные – я это называю «необязательные стихи». Так вот меньше всего необязательных стихов было у Александра Сергеевича Пушкина. Он ни с кем не сравним. Второго такого поэта не было и не будет вообще никогда. И у Пастернака, и у Мандельштама (я беру лучших), у Цветаевой, у Ахматовой, у Ходасевича, у Самойлова, у Арсения Тарковского – у всех у них есть необязательные стихи; вот Александр Сергеич – это особая статья.
– Говоря о Бродском, сложно обойти вниманием то, что вы называете сальеризмом.
– Да, сколько угодно. Сальеризм и зависть одолевали всех – и Наймана, и Бобышева, и, может быть, Рейна даже. Бродскому завидовали при жизни и будут завидовать еще долго, очень долго. (Знаменитая «ахматовская четверка»: Евгений Рейн, Иосиф Бродский, Анатолий Найман, Дмитрий Бобышев. – Прим. ред.)
– Та же Валентина Полухина отметила однажды, что не встречала еще ни одного русского поэта, который не страдал бы так называемым комплексом Бродского. Ведь он действительно породил неисчислимое количество эпигонов.
– Конечно, и для многих подражателей это было абсолютно губительно. Они берут лишь какие-то чисто формальные признаки... Собственно, так же было и с Пушкиным... Может, единственный человек, который поначалу шел этой дорогой, но, слава богу, смог свернуть с нее, – Лермонтов, затем Самойлов, а больше никто.
– Думаю, было бы кощунством с моей стороны не спросить вас о Бродском как о личности, как о человеческом характере.
– Видите ли, иногда у меня такое впечатление, будто я знал его очень хорошо. На самом же деле я видел его только дважды. Впрочем, он производил такое яркое впечатление и это были такие два ярких вечера, что мне их, наверное, хватит на всю жизнь. Я сам его узнаю через его интервью, через воспоминания о нем, через книги Полухиной, которые я собираю, и так далее.
– Вы робели перед ним?
– Перед ним все робели. Перед ним Довлатов робел, Довлатов – говорун, остро-слов, а и у него язык присыхал к гортани.
– Как вам кажется, достаточно ли прочитан, осмыслен сегодня Бродский?
– Нет, ну конечно же, нет. Я занимаюсь им – я не говорю о том, как я читаю, это каждый волен принимать или не принимать, но я занимаюсь им с 1970 года. Сорок лет. Боюсь, что мало кто еще сможет потратить на это столько времени, сил. Возможно, в будущем... Его стихи ведь очень непросто расшифровывать. Они сложны. Взять «Осенний крик ястреба», те же «Два часа в резервуаре». Для читателя, особенно неподготовленного, Бродский трудный поэт. Я думаю, в будущем будут знать по два стихотворения, три, ну пять, будут петь даже, как пели мы сегодня, но... не знаю... Меня это, впрочем, уже не касается.
– Михаил Михайлович, видели вы уже «Полторы комнаты» Андрея Хржановского?
– Видел. Положительного отзыва дать не могу. Для тех, кто знает Бродского, фильм этот ничего нового не добавляет. Что он рассказывает? О чем? О том, что Бродский водил девочек за шкаф, за гардероб? Ну, я утрирую. О том, что должны были выселить евреев? О его родителях? Прекрасные актеры – Юрский похож, кстати, на Александра Ивановича и Алиса Фрейндлих на Марию Моисеевну, – но что добавляется нового к истории их отношений? Ничего. Кроме единственной сцены, когда они на том свете. Одна сцена мне понравилась. Все остальное... Теперь – этот самый господин, который играет Бродского, притом что похож, – он ходит все время с полуоткрытым ртом, изображает какого-то анемичного человека – Бродский таким не был, он бывал разным, но таким вот (изображает нечто вроде дохлой рыбы) бывал в редкие минуты. И когда кадры истинного Бродского, документальные, хроникальные эпизоды путаются с игрой артистов – ну, это вообще полная ерунда. Ведь когда я здесь даю Бродского, я же не играю его, я лишь читаю его стихи. Я от Бродского. Я не претендую на сходство с ним, не картавлю, не читаю в той манере, в какой он читал. И поэтому фильм этот смотреть мне скучно очень. Он не нужен ни тем, кто знает Бродского, ни тем, кто его не знает, – последние, мне кажется, ничего в этом фильме и не поймут. Вот так я думаю. К сожалению.
– Бродсковедение в последние годы стало крайне обширной областью, приобрело размах. Какие книги о Бродском вы находите наиболее интересными?
– Ну-у, десятки у меня собраны. Я любил диалоги с Соломоном Волковым; люблю литературную биографию, которую сделал покойный Лева Лосев; люблю, на мой взгляд, спорный, но интересный роман Владимира Соловьева «Post Mortem. Запретная книга о Бродском»; люблю книги Валентины Полухиной, она, безусловно, самый крупный специалист по Бродскому. И мне нравится книга Люды Штерн «Ося, Иосиф, Joseph».
– Равно ли вам интересен Бродский-эссеист, Бродский-переводчик?
– Он мне во всех ипостасях интересен. Бродский для меня, человека прошлого столетия, – оправдание нашего поколения. Так, как его, я люблю еще только Давида Самойлова. Думаю, Бродский – последний классик XX века. И сомневаюсь, что скоро появится кто-либо, кого можно будет назвать равным ему. Есть, да, какие-то приличные поэты, что-то пишут, Дима Быков, кто-то еще, но в принципе это все... без этого можно жить абсолютно. С Бродским, конечно, можно не соглашаться, у него есть стихи не слишком удачные – я это называю «необязательные стихи». Так вот меньше всего необязательных стихов было у Александра Сергеевича Пушкина. Он ни с кем не сравним. Второго такого поэта не было и не будет вообще никогда. И у Пастернака, и у Мандельштама (я беру лучших), у Цветаевой, у Ахматовой, у Ходасевича, у Самойлова, у Арсения Тарковского – у всех у них есть необязательные стихи; вот Александр Сергеич – это особая статья.
– Говоря о Бродском, сложно обойти вниманием то, что вы называете сальеризмом.
– Да, сколько угодно. Сальеризм и зависть одолевали всех – и Наймана, и Бобышева, и, может быть, Рейна даже. Бродскому завидовали при жизни и будут завидовать еще долго, очень долго. (Знаменитая «ахматовская четверка»: Евгений Рейн, Иосиф Бродский, Анатолий Найман, Дмитрий Бобышев. – Прим. ред.)
– Та же Валентина Полухина отметила однажды, что не встречала еще ни одного русского поэта, который не страдал бы так называемым комплексом Бродского. Ведь он действительно породил неисчислимое количество эпигонов.
– Конечно, и для многих подражателей это было абсолютно губительно. Они берут лишь какие-то чисто формальные признаки... Собственно, так же было и с Пушкиным... Может, единственный человек, который поначалу шел этой дорогой, но, слава богу, смог свернуть с нее, – Лермонтов, затем Самойлов, а больше никто.
– Думаю, было бы кощунством с моей стороны не спросить вас о Бродском как о личности, как о человеческом характере.
– Видите ли, иногда у меня такое впечатление, будто я знал его очень хорошо. На самом же деле я видел его только дважды. Впрочем, он производил такое яркое впечатление и это были такие два ярких вечера, что мне их, наверное, хватит на всю жизнь. Я сам его узнаю через его интервью, через воспоминания о нем, через книги Полухиной, которые я собираю, и так далее.
– Вы робели перед ним?
– Перед ним все робели. Перед ним Довлатов робел, Довлатов – говорун, остро-слов, а и у него язык присыхал к гортани.
– Как вам кажется, достаточно ли прочитан, осмыслен сегодня Бродский?
– Нет, ну конечно же, нет. Я занимаюсь им – я не говорю о том, как я читаю, это каждый волен принимать или не принимать, но я занимаюсь им с 1970 года. Сорок лет. Боюсь, что мало кто еще сможет потратить на это столько времени, сил. Возможно, в будущем... Его стихи ведь очень непросто расшифровывать. Они сложны. Взять «Осенний крик ястреба», те же «Два часа в резервуаре». Для читателя, особенно неподготовленного, Бродский трудный поэт. Я думаю, в будущем будут знать по два стихотворения, три, ну пять, будут петь даже, как пели мы сегодня, но... не знаю... Меня это, впрочем, уже не касается.
Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,
дорогой, уважаемый, милая, но неважно
даже кто, ибо черт лица, говоря
откровенно, не вспомнить уже, не ваш, но
и ничей верный друг вас приветствует с одного
из пяти континентов, держащегося на ковбоях;
я любил тебя больше, чем ангелов и Самого,
и поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих;
поздно ночью, в уснувшей долине, на самом дне,
в городке, занесенном снегом по ручку двери,
извиваясь ночью на простыне –
как не сказано ниже по крайней мере –
я взбиваю подушку мычащим «ты»
за морями, которым конца и края,
в темноте всем телом твои черты,
как безумное зеркало повторяя.
"Публичные люди", 12 мая 2010г.
Текст Даши Киреевой, фото Дмитрия Коваленко
Текст Даши Киреевой, фото Дмитрия Коваленко
