Сцена
В Петербург с премьерным спектаклем "Коза, или Кто такая Сильвия?" приезжал известный московский театр Романа Виктюка. В главной роли -- Ефим Шифрин.
-- И опять вы играете комедию, Ефим?
-- Нет, это уже другая "материя", она как раз и не подпадает ни под какое жанровое определение. Пьеса Эдварда Олби, последнего из плеяды великих драматургов двадцатого столетия, живой легенды американской литературы, произвела фурор на Западе. Шлейф этого шума и оторопи, которую она обычно вызывает заявленной темой, продолжится, думаю, и на российских подмостках.
-- Что еще из театральных работ есть у вас сегодня?
-- Я занят сейчас в двух спектаклях Виктюка и с удовольствием их играю. Это "Путаны" -- очень чистая и трогательная история, рассказанная знаменитым актером Нино Манфреди. Ее можно играть долго, до тех пор, пока я (смеется) смогу передвигаться по сцене. Она для меня... совершенно хрустальная, ее мне словно доктор прописал. Удивительное сочетание комизма, исключительно итальянского, яркого, расцвеченного, с пронзительной, щемящей лирической нотой. И когда критик пишет, что я играю "Козу..." "на грани закипающих зрительских слез", это для меня -- подарок, торт ко дню рождения. Потому что именно на "закипании зрительских слез" мне всегда хотелось работать, даже в своем эстрадном жанре. Когда непонятно, от чего слезы -- то ли от смеха, то ли от сопереживания.
-- Ефим, вы подготовили новый бенефис. Расскажите о нем.
-- Форму моих бенефисов зрители уже знают: это такая произвольная мозаика лучших номеров последнего сезона. Я всегда оставляю некий "золотой" запас. Это "колонны", на которых, собственно, держится моя программа, номера, которые уходили из репертуара, а потом возвращались -- в зависимости от того, как они звучат сегодня. Странная вещь. Я посмотрел недавно свою программу, хотя, признаюсь, никогда не смотрю себя на телевидении подолгу, как и многие актеры, которые с трудом переносят себя на экране, а тут мне просто стало любопытно, как тексты бенефиса "Лестница", который был выпущен два года назад, воспринимаются теперь. Словно на вулкане, жанр отражает пульс времени, и то, что написано утром, может перестать быть актуальным к вечеру. И я вдруг вижу, как какие-то странные совпадения и стечения обстоятельств дают текстам возможность вернуться в репертуар. Например, у меня был старый номер "Отлегло" -- о бесконечных крушениях и стихийных бедствиях. Он уже ушел из репертуара, но цунами, последние наводнения (конечно, жутким, трагическим образом) опять вернули текст зрителю. Вот такими "колоннами", которые сейчас наиболее актуально звучат, я формирую программу, а "арки" и "перекрытия" -- это мои новые работы. Многих из них не было на экране. К чему это я? Телевизионные повторы очень часто мне вредят, становятся стеной между мной и зрителем. Песню можно исполнить пять и десять раз, ее успевают полюбить, и полюбившаяся мелодия по-своему воспринимается. Но рассказанный трижды анекдот -- это несчастье, уже не знаешь, где смеяться... Поэтому я всегда привожу на свои "сольники", главным образом, новые вещи.
-- И чьи же работы прозвучат?
-- Особой "строкой" у меня идет Евгений Шестаков. В братство известных стране драматургов он пришел не так давно, единственный из них -- с жизненным опытом и жизненным запасом провинциала. Даже переместившись из Томска в Москву, он продолжает жизнь маргинала. У меня нет программы, в которой не звучали бы номера Жени.
Как всегда, исполню Семена Альтова. Тем более что недавно я получил от него пухлую папку новых рассказов. Будет несколько новых номеров из папки Анатолия Трушкина. С этими авторами я годами "повязан" творческой дружбой. Трушкин и Альтов, кстати, относятся к числу авторов, которые не так зависят от времени, как другие, у них тексты -- "вечные". Потому что они занимаются не событиями, а людьми. Люди же не очень изменились с годами: так же жадничают, сутяжничают, воруют, ревнуют... Так что с "вечными" текстами вообще замечательно. У меня были в репертуаре монологи Жванецкого, Альтова, Трушкина, Коклюшкина, которые я исполнял годами. И когда мне говорят: "У вас этот номер уже очень старый!", я отвечаю, что уберу его из программы в тот день, когда над ним перестанут смеяться...
Преодолевая себя
Любопытный факт есть в биографии Ефима Шифрина. В детстве и юности он ненавидел спорт, отлынивал от уроков физкультуры в школе и университете "в обмен" на рисование плакатов, оформление стенгазет. А теперь этот человек в хорошей физической форме, более того -- обладатель премии международной сети клубов World-Class "Мистер Фитнесс"...
-- Да, такую премию ежегодно вручают тем, кто со спортом связан не впрямую. Я получил это звание в 2000 году. Если бы мои родители дожили до этого дня, они бы, конечно, не поверили! Мальчик с папочкой, в которой -- ноты, а в портфельчике -- английские книжки...
Я заметил, что у меня всегда хорошо получается то, к чему прихожу, преодолевая себя: те спектакли, которые давались с трудом, те эстрадные монологи, которые получались не сразу, не с первого захода... Так же и мое отношение к спорту... Уже будучи взрослым человеком, я был совершенным антиподом спортивности. Мне всегда казалось, что я и спорт на разных полюсах расположены. Но когда поступил в цирковое училище, отсутствие спортивной выучки сразу же сказалось. Это училище, по своему определению, выпускало людей, хорошо подготовленных физически, которые должны были уметь все. Набор физических дисциплин, свалившихся на меня в первый год учебы (акробатика, пластика, фехтование, жонглирование, нормы ГТО...), заставил меня пересмотреть свое отношение к спорту, к физической форме. Я же ушел из университета, с филфака, и оказался в цирковом училище совершенно неподготовленным. Мне стало любопытно: почему другие могут, а я нет? И заставил себя повернуться к этому. Результатов пришлось ждать недолго. Я первым на курсе сделал сальто-мортале. Может, от испуга, может, оттого, что очень хотел это сделать. Я свободно жонглировал тремя-четырьмя предметами -- булавами, шарами. У меня были "пятерки" по хореографии, пантомиме. Благо у нас были педагоги замечательные: пантомиму преподавал знаменитый Илья Рутберг, хореографию -- бывший солист Большого театра Анатолий Швачкин, пластику -- ученица Айседоры Дункан Ирина Бурова...
Когда я пришел на эстраду, то опять на долгое время отошел от физических упражнений. Как я всегда говорю, место моего перемещения было ограничено световым пятном вокруг микрофона. И когда меня пригласил в театр Виктюк, а это был спектакль "Я тебя больше не знаю, милый!" в Театре Вахтангова, я вдруг понял, что надо начинать все сначала. У Виктюка никто не стоит на месте. Вообще не помню ни одного его спектакля, который был бы похож на литературный монтаж, когда все выходят по очереди, произносят свои монологи и садятся обратно на стулья. У него все в непрерывном движении, мелькании, в очень сложных мизансценах... Мне там предстояло перелезать с балкона на балкон, носить на руках Максакову. Я понял, что надо возвращать опыт циркового училища. И пошел в зал. Зал "расковал" меня для новой работы, развязал путы, которыми меня связала эстрада. Я уже не говорю о том, что нет спектакля, где у Виктюка герои не обнажались бы на сцене. Он всегда смело и вольно к этому относится, оттого что все его актеры в хорошей, надежной физической форме и сделать это им не стыдно.
Мне за очень короткое время удалось привести себя в порядок. Ну и все. А дальше, я считаю, это как "подсел на иглу". Человек, который хотя бы год регулярно ходил в зал, без этого уже не может. Говорят, сцена лечит. Актеры ведь не могут болеть, их же никто не заменит, поэтому на сцене проходят и температура, и простуда, и головная боль. Но вот то, что лечит спортивный зал, это совершенно точно. Я могу встать не с той ноги, меня может расстроить какой-нибудь утренний звонок или "прибить к полу" какая-нибудь дурная новость. Но как только я вхожу в зал, как только похожу минут пять по беговой дорожке -- все куда-то улетучивается.
-- У вас есть тренер?
-- Я занимаюсь только с тренером. Может быть, потому что подошел к таким серьезным весам, с которыми в атлетизме без партнера или без тренера, наверное, уже рискованно.
Конечно, я не провожу в зале целые дни. И когда мои коллеги спрашивают: "Где ты вообще находишь время для этого?", намекая на то, что я-то, в отличие от них, бездельничаю, -- всегда отвечаю, что важно расставить приоритеты. Можно, например, смело вычеркнуть светскую жизнь, она абсолютно бесполезна. Раньше мне казалось, что в этой среде завязываются знакомства. Все же Золушки, да? Надеются, что заметят, пригласят на бал... Ничего подобного! Тусовки только отнимают время. Его смело можно занимать заботой о себе -- не эгоистичной, а вполне здравой. Многие спрашивают меня: "А как часто ты ходишь в зал?" Говорю: когда в Москве, -- всегда. "Как всегда?!" -- поражаются. Ну, судите сами. В любом городе, в любом районе есть спортзал. Считайте: полчаса до зала, столько же из него, и час там. Можно себе это позволить -- два часа в день? Мне кажется, что для людей обеспеченных, сытых, проводящих много времени в автомобиле, когда ты вообще никаких движений не делаешь, пузом наваливаешься на руль, -- это просто обязательно. Святая обязанность любого бизнесмена -- выглядеть нормально, по-человечески, быть деятельным, в хорошей физической форме.
-- При этом вы, Ефим, еще и диеты, наверное, придерживаетесь?
-- Вот с диетой у меня сложно. Что такое актерский быт? На днях, к примеру, юбилейный концертный вечер закончился застольем. Меня угощали "жирами и протеинами" в ночное время. А основные требования настоящего спортсмена -- это здоровый сон и здоровое питание. У актера с этим почти никогда не получается.
-- Артисты любят поспать как следует, когда есть возможность, особенно утром. А вот вы назначили мне интервью на 11 утра. И это после концерта накануне вечером... Удивительно!
-- Я сплю мало. Мне достаточно шести часов. Всегда мало спал. Тут я в папу. Еще в школьные годы для меня не было проблемой встать, когда другие дети все бы отдали, чтобы еще час-два поспать. Может быть, я хотел быть таким, как папа. Я никогда не заставал его в постели. Уже шкворчала яичница, он что-то делал. Мама у нас любила поспать и при этом всегда говорила: "Я ночью глаз не сомкнула!" На что папа реагировал так: "А кто же это, интересно, храпел?"
Я приучил себя спать везде. Моментально засыпаю в самолете, поезде, не обращая внимания на шум, стук колес. Иногда мне достаточно, как йогам, провалиться на 20 минут в хороший сон (в пути -- в автобусе, автомобиле), и все, могу дальше работать, бодрствовать.
"Мистер Стиль"
-- Самой элегантной, стильной женщиной на эстраде называют Лайму Вайкуле. А Ефима Шифрина -- "Мистер Стиль"...
-- Да ну, это вы мне польстили! Имеете в виду мои костюмы? Мне просто всегда хотелось, чтобы костюм подчеркивал мое отношение к зрителям, и всегда казалось, что до того, как открою рот, я должен убедить их в том, что отношусь к нашей встрече как к празднику. Я хочу выглядеть женихом на нашей "свадьбе" с публикой. Мне важно подчеркнуть, что для меня это не будничная встреча. Это в спектакле я играю персонаж, который появляется на сцене в кроссовках или в пижаме, халате, хотя Раневская вспоминала, что Михаил Чехов говорил, будто бы халат -- страшно несценический вид одежды и он убивает актера. А вот мне у Виктюка в спектакле "Путаны" почти до финала приходится быть в халате - ярком, китайском. И когда я наткнулся в воспоминаниях Раневской на этот пассаж, то оторопел: да что же Виктюк меня так "запер", когда даже великие сказали, что халат убивает актера и роль... Азарт нарушить это стойкое представление позволил мне победить себя же в этой одежде. На эстраде мне важно, кого бы я ни изображал, быть одетым прилично. Мне говорят: "Но ты же алкашей показываешь, люмпенизированных персонажей, почему же они должны быть одеты так, как одет твой лирический герой?" А что же я тогда за актер такой, если для того, чтобы изобразить моих простых персонажей, обязательно должен надеть какие-нибудь засаленные куртки? Я не хочу с ними сливаться, а хочу изобразить их и от них же дистанцироваться. Кстати, опыт Райкина меня в этом еще больше убеждает. Он бесконечно менял маски, изображал не самых умных и хороших людей, но при этом всегда оставался подчеркнуто элегантным. Ходили даже такие легенды, что он специально приезжал в Ригу к портному, который шил исключительно для него, зная его мерки и сохраняя лекала для его костюмов. Я застал Райкина в последние годы, даже выступал с ним в концертах и не мог не обратить внимание на то, как удивительно элегантно он был одет. В ту эпоху черных и серых костюмов он позволял себе "рискованные" цвета: кремовый, белый. И это был не "райкомовский" крой, это были стильные костюмы.
-- Вас одевает уже много лет один и тот же художник?
-- Да, Светлана Ставцева. Она закончила курс Николая Павловича Акимова, известного режиссера, художника, и ее театральная выучка, конечно, помогает нам в работе. Если бы она была просто дизайнером одежды, модельером, думаю, мы бы не сошлись. Я помню, как обомлел, когда увидел ее костюмы в "Царской охоте", спектакле Романа Виктюка. И не знал, что судьба когда-то сведет нас. Но мир же тесен...
Эликсир молодости
-- Ефим, вы знаете, что люди говорят о вас? "Шифрин сделал "подтяжку"! Или пластическую операцию!" Вы ведь все хорошеете и молодеете...
-- (Рассмеялся). Эта "подтяжка" меня уже лет пять преследует! Меня в спортзале одна крутая дама недавно ошарашила, подойдя ко мне вплотную. Рассмотрела меня и говорит: "О-о, слава богу, сегодня Ленке позвоню и скажу, что нет!" -- "Что нет?" -- спрашиваю. - - "Что вы не делали..."
-- Значит, так прекрасно выглядеть вам помогает все-таки спорт?
-- Нет, не спорт. Мне кажется: такой просто "секрет"... Я вам точно скажу, в чем причина. Я никому не завидую, не переживаю, что у меня что-то хуже, нежели у других. Уверяю, что это действует лучше, чем любой эликсир молодости. Клянусь!
Директор Анатолий: Что за глупости! Человек просто следит за собой, вот и все.
Ефим (смеется): Я вам пришлю фотографии, где вы увидите швы и слева, и справа...
Автор: Светлана МАЗУРОВА
