Юмориста вызывали? или Алло, Фима!

Чаще всего мы видим Ефима Шифрина на эстраде, но он играет в театре, снимается в кино, участвует в различных программах на телевидении. И не любит всяческих "тусовок", шума. Рядом с ним каждый становится романтиком и оптимистом. Догадались, о ком речь? Конечно, о Ефиме Шифрине. Накануне дня смеха мы расспросили его о жизни.

     - Случаются с вами в жизни смешные истории?

     - Довольно часто. Не понимаю, почему принято веселиться раз в году - 1 апреля.

     - Вас коснулся кризис?

     - Многие после 17 августа решили: все кончено. Сложили руки и чего-то ждут. Надо работать. Вот я вкалываю по 16 часов в сутки, потому что у меня есть аппетит к жизни.

     - Вы много раз выступали в Беларуси...

     - Она с юности манит меня. С ней связаны теплые воспоминания. Люди у вас добрые, отзывчивые, терпеливые.

      - Есть у вас друзья в Минске?

     - Моим однокурсником в ГИТИСе был Леня Борткевич, дружил я с Олей Корбут. К сожалению, они живут сейчас далеко от Минска. Знаком с Эдуардом Ханком, Александром Тихановичем и Ядвигой Поплавской.

      - Какое из последних выступлений вам запомнилось?

     - Гастроли с театром Вахтангова в Израиле - со спектаклем "Я тебя больше не знаю, милый". Нам понадобился целый самолет, чтобы привезти все костюмы, декорации. Зато показали спектакль точно в таком виде, как в Москве.

     - Вас узнают на улице?

     - Люди меньше стали ходить на концерты, но меня знают благодаря телевидению - по программам "Алло, Фима", "Юмориста вызывали?", "Аншлаг", "Смехопанорама" и другим.

     - Вспомните женщину, которая вас удивила...

     - Недавно я выступал в Чебоксарах. По дороге туда в вагоне за нами ухаживала довольно невзрачная проводница. Постель приносила, чай подавала... А вечером на концерте подходит ко мне за кулисы нарядно одетая красивая женщина. И спрашивает: "Вы меня узнаете? Мы с вами сегодня ехали". Узнать в этой даме проводницу ну никак не мог...

     - Расскажите о своем последнем фильме.

     - 31 декабря 98-го года была его премьера на канале НТВ. Сценарий "Ангела с окурком" написал поэт Юрий Ряшенцев. Снял ленту режиссер Александр Клевицкий. Фильм состоит из 17 сюжетов. В каждом у меня по нескольку превращений. Электронный монтаж позволил моим персонажам взаимодействовать в кадре. Этот фильм - прощание нашего поколения с Россией, которую мы потеряли. В картине все подлинное: и одежда, и вещи, даже афишные тумбы - их взяли в музее кино.

     - Что пожелаете читателям.

     - Не теряйте чувства юмора, оно очень помогает в наше трудное время. Будьте счастливы!

     - Расскажите ваш последний анекдот.

     - Нашел Иван-царевич говорящую лягушку. Она ему условие поставила: "Ты меня поцелуй - и я стану Еленой Прекрасной". Он в ответ: "Отвяжись! Я уже в том возрасте, когда интереснее иметь говорящую лягушку".

Артур Мехтиев.

 Виктор Зайковский - фото.

"Вечерний Минск", 1 апреля 1999 г., четверг, N 61 (9123)

"Думаю, мне надают тумаков и в Москве"

Московская премьера антрепризы Михаила Козакова

      

В воскресенье в Театре имени Пушкина состоялась московская премьера спектакля "Возможная встреча" по пьесе Пауля Барца в постановке Михаила Козакова. Вернувшись в Москву после нескольких лет жизни в Израиле, он организовал на родине собственную антрепризу, которая совместно с агентством "Арт-клуб ХХI" представила новый спектакль. Наутро после премьеры корреспондент "Коммерсанта-Daily" РОМАН Ъ-ДОЛЖАНСКИЙ побеседовал с актером, режиссером и антрепренером МИХАИЛОМ КОЗАКОВЫМ. 

        

       Пьесой-фантазией Барца о встрече Баха и Генделя Козаков не только вернулся на столичную сцену как актер и режиссер, но и открыл цикл "Человеческие комедии" в собственной антрепризе. На днях состоится премьера "Невероятного сеанса" Ноэла Коуарда, также поставленного Козаковым. 

        

— Как вам родная публика?

— Доброжелательная, по-моему. Даже захлопали при встрече. Все определяет не финал, а дыхание зала.

        

— Сколько лет вы не выходили на московскую сцену?

       — О-о-х, долго... Если не считать концертов... Последний раз я играл в Театре имени Ленинского комсомола, в спектакле Глеба Панфилова "Гамлет" — Полония. Это был, наверное, восемьдесят пятый год. Так что лет двенадцать. Из "Гамлета" я тогда сам ушел. При всем уважении к Панфилову я не любил этот спектакль, я его совсем не понимал. 

        

— Известно, что вы играли Тригорина на иврите. Непросто, должно быть.

       — Это еще что! В Камерном театре Тель-Авива я поставил "Любовника" Пинтера. Администрация театра рассчитывала привлечь русскую публику, и мы играли с актрисой Селезневой, тоже нашей. А потом, поскольку русской публики не хватало, нас "перевели" на иврит. И мы тот же самый спектакль должны были играть на другом языке. Они в театре даже не понимали, как это сложно, и иногда ставили в репертуаре так: сегодня по-русски, завтра на иврите. И мы иногда, играя по-русски, вставляли слова на иврите, а играя на иврите, я начинал по ходу переводить с русского сам... 

        

       — "Возможную встречу" вы уже ставили в Израиле и играли там вместе с Валентином Никулиным. Вы не пробовали залучить его сюда? 

       — Залучить-то его не проблема. Я думаю, он хотел бы здесь работать. Но ему негде жить в Москве. Уезжая, они продали квартиру. Его семья хочет жить там, в Израиле. Приглашать же его на каждый спектакль очень трудно, тем более когда здесь все так непредсказуемо. 

        

       — В прошлом году было объявлено, что вы поступаете в московский Театр имени Маяковского. Почему же возникла ваша собственная антреприза? 

       — Если я иду работать в репертуарный гостеатр, то я, народный артист РСФСР, буду получать, ну, допустим, даже миллион. Я должен буду играть в репертуаре и при необходимости, скажем, срочной замены спектакля вынужден буду отменить концерт. Я тогда просто не прокормлю семью. 

        

— Но можете ставить только то, что заведомо должно иметь успех у публики.

       — Я всегда об этом думаю. Мне может понравиться пьеса Беккета, какая-нибудь замороченная. Но я не решусь ее ставить в антрепризе. Если же я хочу делать что-то элитарное, я буду читать, скажем, Бродского. 

        

— Элитарная публика может не простить вам имен Коуарда и Барца на афише.

— А мне и не простят.

        

— Вы готовы к этому?

       — Это я уже прошел в Петербурге, когда поставил там "Чествование" Слейда в театре Комиссаржевской. Думаю, что мне надают тумаков и в Москве. Пусть. Меня волнует мнение некоторых отдельных людей. И собственная самооценка. Вот и все. Я вообще считаю, что нет низких жанров. Играя Пауля Барца или Ноэля Коуарда, я не отступаюсь от своих принципов. Я играл в "Тетке Чарлея", в "Соломенной шляпке", и я не хотел бы, чтобы этих ролей не было, наряду с Дон-Жуаном или Кочкаревым в спектаклях Анатолия Эфроса. 

        

— Но меру компромисса вы же не можете для себя не определить.

       — В одной из пьес, которую я ставил, персонаж-режиссер говорит персонажу-драматургу: "Ты написал замечательную пьесу. И публике понравится, и интеллигенция не очень разозлится". Хорошая формула. Так называемые крутые ко мне все равно не ходят и денег мне не дают. Поэтому я там не мог найти спонсоров и не слишком надеюсь, что сумею найти здесь. 

        

       — Гендель в пьесе Барца выведен как честолюбец, растративший жизнь на придворную суету. В вас часто просыпается Гендель? 

       — У меня свои комплексы и свои страсти. Конечно, под компромиссы Генделя я подкладываю свои компромиссы. Многое мне понятно. Например, страх премьеры. Страх оказаться ненужным. Страх того, что, как сказано в "Возможной встрече", когда становятся ненужными оперы, композитору приходится сочинять супы. 

Роман Должанский

Газета "Коммерсантъ", №47 (1229), 08.04.1997

Подробнее:

http://www.ovenjeans.ru/stargallery.php?p=9

Еще раз про любовь... с придурком?

 Еще раз про любовь... с придурком?

Приезд театра Романа Виктюка в Киев, о котором так долго говорили в городе, ознаменовался бурными и продолжительными аплодисментами, неизбежно переходящими в овацию. На спектаклях присутствовали представители действующей и свергнутой власти, театральный бомонд и купивший билеты народ, часть которого безмолвствовала вопреки атмосфере экстаза, охватившего зал театра имени Ивана Франко. Виктюк выходил на поклоны то в непременном клетчатом пиджаке, напоминая небезызвестного персонажа Булгакова, то в виде романтического героя цыганского романса в новой «рубашоночке хорошенький такой»... 

Публика умилялась, девочки сломя голову бежали на сцену с цветами — в общем, представление под названием «Роман Виктюк как зеркало русской революции в театре» продолжалось изо дня в день, отрывая от предпасхальных хлопот истинно и не слишком верующих киевлян.

Что же касается непосредственно спектаклей, привезенных на этот раз, путь, пройденный режиссером от показанной два года назад «М.Баттерфляй» до «Рогатки» и «Полонеза Огинского», напоминает движение вверх по лестнице, ведущей вниз. Праздничный эпатаж «М.Баттерфляй», сражающей наповал костюмами, декорациями, романтической интерпретацией почти детективного захватывающего сюжета, остался в памяти как яркое свидетельство талантливости режиссера, не похожего ни на кого. Другая стилистика постановок пьес Николая Коляды оказалась не другой реальностью, а почти полным отсутствием ее. На улице 95-й год, и комплексующая «голубизна» «Рогатки» после напомаженных откровений Пенкина, Моисеева и иже с ними уже не шокирует и даже не раздражает — скучно, господа, наблюдать за телодвижениями двух мужчин, выясняющих отношения. «Полонез Огинского» с пропахшей нафталином злободневностью шутками типа «Я же — Ваня, а не Нестатинер» вообще создает ощущение конъюнктурно продуманного театра для плебса — а это, как известно, факир на час. Николай Коляда, выступивший на творческом вечере с коротким спичем, сказал, что он пишет пьесы о любви и смерти. С ним можно согласиться только наполовину: о смерти — да, причем, большей частью о смерти при жизни, а вот дыхание любви не согревает декларативные высказывания его героев. Да и Роман Виктюк, с удовольствием рассуждающий о странностях любви, в этих постановках далек от нее, как никогда. Не могу обойти вниманием и лексику персонажей: в легком одноэтажном мате мужеподобных героинь, право, не чувствуется художественной необходимости.

Вот с такими мыслями пришла я на мировую премьеру пьесы Витторио Франчески «Любовь с придурком». Роман Виктюк предупредил, на всякий случай, зрителей, что пьеса сложная и поставлена для тех, кто не боится театра абсурда. Для совсем тупых он даже рассказал, что происходило с героями до того момента, с которого автор начинает действие своего произведения. Я тоже, следуя Виктюку, расскажу: в автомобильной катастрофе погибает невеста одного из двух братьев, после чего жених сходит с ума, его отец и мать умирают, а младший брат для впавшего в детство старшего изображает присутствие наяву умерших родителей и погибшей невесты. Для психологического театра таков был бы финал пьесы, для театра абсурда с этого только все и начинается.

Мало кому из киевлян удалось увидеть в роли Антонио (придурка) Ефима Шифрина, поскольку он играл только в первом необъявленном спектакле. Зрители пришли на творческую встречу с Театром Виктюка, и им предложили в награду в первом отделении премьеру с Шифриным. В последующих трех спектаклях, обозначенных в афише, Антонио играл Олег Исаев. Надо сказать, Ефиму Шифрину, профессиональному драматическому артисту, учившемуся на курсе Виктюка, очень помог многолетний эстрадный имидж при исполнении роли Антонио. Пьеса «Любовь с придурком» обозначена как трагикомедия, хотя ничего комичного на мой взгляд, в ней нет. Что же касается высокой трагедии, тоже, прямо скажем, не «Гамлет». Расширяя театроведческую терминологию, я бы назвала эту пьесу смуром с элементами клинической психиатрии. Если Виктюк хотел все-таки поставить трагикомедию, на роль Антонио ему бы идеально подошел Ян Арлазоров, которому не пришлось бы даже ничего играть, настолько его психофизика, проявляющаяся на эстраде, соответствует персонажу Витторио Франчески. Ефим Шифрин, несмотря на очень точную работу, достаточно интеллигентен — над ним не хочется смеяться. Когда он произносит монологи в пьесе неблагозвучным голосом инфантильного героя своих эстрадных миниатюр, кажется, что происходит сознательное превращение образованного человека в дебильного ребенка. И тут возникает подтекст, придающий еще большее смурообразие спектаклю. В какой-то момент начинаешь понимать, что Антонио, может быть, притворяется придурком, таким образом защищаясь от невыносимой жизни и вытягивая все соки из брата. Это подозрение усиливается после того, как в доме братьев появляется женщина, невеста здравомыслящего Валерио. Сергей Маковецкий в своей новой роли просто универсален: его Валерио изображает для брата и папу, и маму, и погибшую Элизабет с пластикой, присущей образам этих отсутствующих членов семьи. Когда в дом братьев приезжает Марианна (Людмила Погорелова), Антонио становится еще более агрессивен по отношению к Валерио. Марианна сразу чувствует, что между братьями происходит какая-то страшная игра, дикость их взаимоотношений доводит ее до срывов и, надо сказать, Шифрин, Маковецкий и Погорелова, играя свои роли на крике, ни разу не срываются на фальшь.

Кульминация спектакля, его предельная напряженность — в сцене обращения Антонио к Марианне. Он, догадавшись, что она чувствует неладное, говорит ей пронзительную саморазоблачающую фразу: «Какой ад — детство для нас, взрослых!». Он пытается убедить ее: «Девочка, мы с тобой одинаковы! Мы пляшем на проводах под током высокого напряжения!» А потом поэтические метафоры в речи Антонио перерастают в откровенную грубость признаний о его многолетней тоске по женщине. И Марианна, страдая от сочувствия к нему, в ужасе отталкивает Антонио, когда он пытается ее изнасиловать. Дисгармония в отношениях трех человек достигает своего предела, и Марианна покидает дом братьев.

Так они опять остаются вдвоем, и уже совершенно не понятно, кто из них нормален, а кто — болен. Виктюк это странное смещение акцентов в пьесе показывает пластически: сначала Антонио передвигался на полусогнутых ногах, держась за руку брата, в финале то же самое происходит с Валерио, он становится ведомым, а Антонио превращается во взрослого мужчину, подчиняющего себе брата. Вся беспросветность пьесы, на мой взгляд, в том, что два человека, пережив когда-то сильнейшее потрясение, уходят от жизни в искаженный патологический мир, уходят сознательно, раз и навсегда. Они распределяют между собой роли, создавая ужасный самоубийственный театр. Антонио становиться дебильным ребенком, а Валерио — мамой, папой и невестой брата. Но самое страшное в том, что они не могут вытащить друг друга из мертвой обители в жизнь. Единственное, что они в состоянии сделать, — это поменяться ролями. Только любовь женщины давала им шанс стряхнуть с себя ношу небытия, но женщина уходит, не выдержав удушливой атмосферы дома, и братья остаются в своем театре отныне и навсегда без веры, без надежды, без любви.

После спектакля выходишь с ощущением колоссальной тяжести на душе и понимаешь, как прав был Никита Михалков, когда призывал художников не оставлять сейчас людей без надежды. Талантливая «чернуха» так же, как бездарные сахарные сериалы, не может дать людям ощущение счастья от соприкосновения с чудом, которое мы привыкли называть искусством. Два года назад Театр Романа Виктюка дарил это счастье киевлянам. Сегодня с ним что-то происходит... Если режиссер выбирает для своей премьеры пьесу Витторио Франчески «Любовь с придурком», можно предположить, что состояние надлома и безнадежности близко к душевному настрою режиссера. Чем талантливей сыграна депрессия на сцене, тем сильнее она ударяет по зрителю. «Любовь с придурком» — спектакль, сыгранный на пределе. Он безусловно талантлив, этот спектакль. Но я больше никогда на него не пойду. Я подожду, пока Роман Виктюк опять заговорит о любви.

Ирина Карпинос, 28 апреля 1995г., gazeta.zn.ua

ЕФИМ ШИФРИН: ЧУВСТВО ПОЛЕТА

– Ефим, после долгой творческой разлуки вы были востребованы своим театральным учителем Романом Виктюком как драматический артист. Неожиданное предложение?

– Да, я стал репетировать в спектакле “Виктор”, который ставил Виктюк. Потом из очередного вояжа в Италию Роман Григорьевич привез замечательную пьесу Бенедетти “Я тебя не знаю, милый”. И мы с Людмилой Максаковой и Сережей Маковецким начали ее репетировать на сцене Вахтанговского театра. И еще одна работа – скетч “Я – Герберт” американского драматурга Роберта Андерсона. Лет пятнадцать назад Виктюк поставил его для меня и Елены Облеуховой. Теперь Роман Григорьевич вернулся к старой работе, и я вместе с Лией Ахеджаковой готовлю эту двадцатиминутную очень смешную пьесу. Композитор Дашкевич и режиссер Левитин предложили мне участвовать в спектакле “Еврей Анелло”. Работы – много, планов – громадье.

– Что главное в творчестве – успех, признание зрителей?

– Главное – не утратить в себе чувство полета. Это совершенно наркотическое ощущение, экстаз. Раз испытав это состояние, вновь стремишься утолить жажду прекрасных, ни с чем не сравнимых мгновений творческого полета.

– О чем вас журналисты чаще всего спрашивают?

– Корреспонденты охотно задают вопросы о частной жизни. Очень редко говорят о творчестве, как это ни странно. Это касается не только эстрады, но искусства вообще. Правда, то, чем я занимаюсь, вряд ли заслуживает серьезного отношения – этот грех на мне.

– Много ли у вас поклонниц?

Я не вправе рассчитывать на такое количество поклонниц, которыми располагают поющие и танцующие артисты. Признаться, я бы даже не знал, как бы смог распорядиться таким количеством людей, готовых отдать мне свою душу. Но того круга, узкого круга, который сложился за время работы на эстраде, уверяю, вполне достаточно для того, чтобы ощущать, что ты кому-то нужен. Знаю, что люди эти добрые и нежные, и мне приятно, что я выделен ими не только как артист, но и как мужчина.

– Свойственно ли вам чувство ревности?

– Его обычно побеждает рассудочность. Я ревную внутри. Знаки профессии во многом определяют тип моего поведения.

– Верите ли вы в судьбу?

– Я верю в предопределенность своего существования, в свою подчиненность какому-то миропорядку, который я не могу постичь рассудком. Я могу сказать, что ни одна религия не убедила меня своей мифологией. К библии, например, я не испытываю мистического тяготения, но высоко ценю ее как памятник литературы. Впрочем, повторю, я понимаю, что завишу от не мною устроенного мира.

– Ваше любимое блюдо?

– Я начинаю склоняться к вегетарианству. Что-то заставляет меня более серьезно к нему относиться. Хотя по-прежнему самым вкусным для меня остается сочетание теста с мясом в любых проявлениях – пельмени, хинкали, манты, чебуреки.

– Ваше отношение к политике?

– Политика – это такое же сложное дело, как, например, игра на фортепьяно. Не в кабинетах политиков нужно готовить – в обкомовских, политбюровских, демократических, а в лицее, подобно Пушкинскому. У нас же отношение к политике анекдотическое. Спрашивают у одного: “Вы играете на скрипке?” – “Не знаю, не пробовал”.

– Кто вы по гороскопу?

– Овен по европейскому, зодиакальному календарю. А по восточному я Обезьяна.

Анатолий ИВАНУШКИН.

Газета «Новый Взгляд» 

Август 20, 1994. №32


http://www.newlookmedia.ru/?p=11403 

ЕФИМ ШИФРИН: “ГОВОРЮ МАЛО, ДУМАЮ БОЛЬШЕ, РАБОТАЮ ЕЩЕ БОЛЬШЕ”

     Суперпопулярная артистка с вожделенным эпитетом народная на вопрос об артистических пристрастиях назвала его первым, ничтоже сумняшеся, и присовокупила, докторальностью тона отметая все возможные контраргументы: “Между ним и прочими разница – как между антилопой и курами”..

     До сих пор не пойму, что она имела в виду.

     – Вы один из немногих, кто не бранит на все корки прошедший год, даром что имеет к тому более чем веское основание…

     – Она долго болела, мама, и в этом году ее не стало. Это самое горькое, что случилось в моей жизни, что вообще могло случиться.

     – А ведь я тоже счел вас внесшим коррективы в свой имидж, когда вы стали появляться с бородой.

     – Я блюл стародавнуюю традицию.

     – Я читал про зловещую роль, сыгранную ГУЛАГом в жизни вашей семьи…

     – Отцу, бухгалтеру, инкриминировали шпионаж в пользу Польши, в 1938-м его сослали в Сусуман, поселок в семи сотнях километров от Магадана. Мама десять лет жила надеждой получить высокое разрешение на выезд к нему. Это случилось в 48-м… За семь лет до реабилитации. Там, в Сусумане, я и родился.

    До переезда в Ригу было еще десять лет – такая необходимость возникла только по нашем с братом взрослении (третий брат умер по дороге в роддом в кузове грузовика), когда надо было думать об образовании.

     – Вы (возвращаясь к началу) все же признаете, что в творческом смысле год был необыкновенно щедр на удачи. И ссылаетесь при этом на гороскоп.

     – На самом деле так и было, по гороскопу я обезьяна, и ни одного, за вычетом, повода сказать, что год не работал на меня, у меня не было. Свое я получил сполна. И “форсированный художественный подъем” состоялся, движение было в одном направлении – “в гору”.

     – А из “полученного сполна” “получение” чего для вас главное?

     – Вне всякого сомнения – “Золотой Остап” по решению санкт-петербургской Академии Авторитетов. Могу пояснить: “Остапом” отметили все мое творчество, и первый раз мне не пришлось доказывать никому, что я кое-что все-таки умею! Это Профессиональная награда, и меня отметили наряду с такими людьми, что поневоле проникаешься к себе симпатией. Говорю о Довлатове, Райкине, Новиковой, Ярмольнике, Трушкине, Татьяне Васильевой, Иртеньеве, Угольникове… До сих пор полагали, что титул лауреата юношеского конкурса – единственное, чего я заслуживаю.

     – А запели вы тоже в юношестве?

     – Петь я очень люблю, пою в охотку и на сегодня снял даже два клипа; одна песня – памяти мамы “Возвращение” на музыку Матецкого… Стремление профессионально петь (хотя я не обольщаюсь на этот счет) – это от убеждения, что артист должен уметь на сцене все, потому что узкий спец – это другое, не артист.

     – Куда исчезли ваши спектакли? Кажется, вы сегодня работаете только на творческих вечерах.

     – Спектакли свое отживают, и ничего чрезвычайного в этом я не вижу. Мы снимаем устаревшие работы. Либо начинает не устраивать качество, но чаще дело в актуальности. Хотя актуальность порой находишь в вещах, датированных “старозаветностью”. Вот мы с моим постоянным и любимейшим автором Коклюшкиным сделали работу по Чехову и по… Коклюшкину, где Виктор Михайлович свел вместе своих чудиков-причудников с хрестоматийными персонажами Антона Павловича. И такие искры высеклись… На ТВ режиссер Корвяков снял по этой работе фильм, так что будет возможность его увидеть, но я уже сейчас отношусь к нему как к удаче…

    Сейчас я уже живу новыми проектами, сам себе завидуя.

     – Что за проекты? Подарите нам возможность порадоваться за вас.

     – Виктюк, у которого я начинал в студийном театре МГУ, пригласил меня в свои новые спектакли ансамблевого характера, а значит, это будет нечто пока неизведанное – а это уже счастье.

     – Про грядущий юбилей я сам прознал.

     – 15 лет на сцене. Исподволь готовлюсь к выступлению в “России”. Концертная программа будет антологична. Это такие “предварительные итоги”.

     Мне грех жаловаться. Я стал тем, кем хотел стать. Я долго шел к тому, чтобы завоевать публику. Она, благосклонная ко мне, неизменно заполняет зал. Я доволен. Не хочу, разумеется, чтобы осталось впечатление, что я пребываю в беззаботном самодовольстве, просто мне кажется, что я состоялся.

     – Насчет работы поговорили, самый момент…

     – …если о “лирике”, не буду.

     – А что такого худого или “табу”нного в лирике?

     – Я просто сомневаюсь, представляет ли какой интерес Мое.

     – Охально позволю себе предположить, что – представляет.

     – …Когда поступал в училище имени Щукина, познакомился с очаровательной девушкой. Я как-то сразу понял, что она близка мне по духу… Но в тот раз не выгорело, срезался и, вернувшись в Ригу, подался – с отчаяния – на филологический в университет. Потихонечку столица перестала снедать, я успокоился было – вдруг письмо. Да, от нее… Мы начали переписываться. Это была для меня труднейшая полоса, а когда тебе пишет очень симпатичный человек очень добрые слова поддержки, веры и участия, вы понимаете, что это значит.

     После, когда я заделался студентом эстрадно-циркового, мы встретились всего раз.

     У нее все сложилось более чем благополучно. Она профессионал с большой буквы и высокой душевной пробы человек. Я нежно ее люблю. Зовут ее Евгения Симонова.

     – Дайте себе, пожалуйста, краткую характеристику.

     – Я очень тихий, очень спокойный, ищущий тишины и покоя. Я люблю хороших людей и обожаю хорошо делать дело. Я даже говорю мало, зато много думаю, а работаю еще больше.

Отар КУШАНАШВИЛИ.

Газета «Новый Взгляд»,

Февраль 13, 1993. №07