ЕФИМ ШИФРИН: ЧУВСТВО ПОЛЕТА

– Ефим, после долгой творческой разлуки вы были востребованы своим театральным учителем Романом Виктюком как драматический артист. Неожиданное предложение?

– Да, я стал репетировать в спектакле “Виктор”, который ставил Виктюк. Потом из очередного вояжа в Италию Роман Григорьевич привез замечательную пьесу Бенедетти “Я тебя не знаю, милый”. И мы с Людмилой Максаковой и Сережей Маковецким начали ее репетировать на сцене Вахтанговского театра. И еще одна работа – скетч “Я – Герберт” американского драматурга Роберта Андерсона. Лет пятнадцать назад Виктюк поставил его для меня и Елены Облеуховой. Теперь Роман Григорьевич вернулся к старой работе, и я вместе с Лией Ахеджаковой готовлю эту двадцатиминутную очень смешную пьесу. Композитор Дашкевич и режиссер Левитин предложили мне участвовать в спектакле “Еврей Анелло”. Работы – много, планов – громадье.

– Что главное в творчестве – успех, признание зрителей?

– Главное – не утратить в себе чувство полета. Это совершенно наркотическое ощущение, экстаз. Раз испытав это состояние, вновь стремишься утолить жажду прекрасных, ни с чем не сравнимых мгновений творческого полета.

– О чем вас журналисты чаще всего спрашивают?

– Корреспонденты охотно задают вопросы о частной жизни. Очень редко говорят о творчестве, как это ни странно. Это касается не только эстрады, но искусства вообще. Правда, то, чем я занимаюсь, вряд ли заслуживает серьезного отношения – этот грех на мне.

– Много ли у вас поклонниц?

Я не вправе рассчитывать на такое количество поклонниц, которыми располагают поющие и танцующие артисты. Признаться, я бы даже не знал, как бы смог распорядиться таким количеством людей, готовых отдать мне свою душу. Но того круга, узкого круга, который сложился за время работы на эстраде, уверяю, вполне достаточно для того, чтобы ощущать, что ты кому-то нужен. Знаю, что люди эти добрые и нежные, и мне приятно, что я выделен ими не только как артист, но и как мужчина.

– Свойственно ли вам чувство ревности?

– Его обычно побеждает рассудочность. Я ревную внутри. Знаки профессии во многом определяют тип моего поведения.

– Верите ли вы в судьбу?

– Я верю в предопределенность своего существования, в свою подчиненность какому-то миропорядку, который я не могу постичь рассудком. Я могу сказать, что ни одна религия не убедила меня своей мифологией. К библии, например, я не испытываю мистического тяготения, но высоко ценю ее как памятник литературы. Впрочем, повторю, я понимаю, что завишу от не мною устроенного мира.

– Ваше любимое блюдо?

– Я начинаю склоняться к вегетарианству. Что-то заставляет меня более серьезно к нему относиться. Хотя по-прежнему самым вкусным для меня остается сочетание теста с мясом в любых проявлениях – пельмени, хинкали, манты, чебуреки.

– Ваше отношение к политике?

– Политика – это такое же сложное дело, как, например, игра на фортепьяно. Не в кабинетах политиков нужно готовить – в обкомовских, политбюровских, демократических, а в лицее, подобно Пушкинскому. У нас же отношение к политике анекдотическое. Спрашивают у одного: “Вы играете на скрипке?” – “Не знаю, не пробовал”.

– Кто вы по гороскопу?

– Овен по европейскому, зодиакальному календарю. А по восточному я Обезьяна.

Анатолий ИВАНУШКИН.

Газета «Новый Взгляд» 

Август 20, 1994. №32


http://www.newlookmedia.ru/?p=11403 

ЕФИМ ШИФРИН: “ГОВОРЮ МАЛО, ДУМАЮ БОЛЬШЕ, РАБОТАЮ ЕЩЕ БОЛЬШЕ”

     Суперпопулярная артистка с вожделенным эпитетом народная на вопрос об артистических пристрастиях назвала его первым, ничтоже сумняшеся, и присовокупила, докторальностью тона отметая все возможные контраргументы: “Между ним и прочими разница – как между антилопой и курами”..

     До сих пор не пойму, что она имела в виду.

     – Вы один из немногих, кто не бранит на все корки прошедший год, даром что имеет к тому более чем веское основание…

     – Она долго болела, мама, и в этом году ее не стало. Это самое горькое, что случилось в моей жизни, что вообще могло случиться.

     – А ведь я тоже счел вас внесшим коррективы в свой имидж, когда вы стали появляться с бородой.

     – Я блюл стародавнуюю традицию.

     – Я читал про зловещую роль, сыгранную ГУЛАГом в жизни вашей семьи…

     – Отцу, бухгалтеру, инкриминировали шпионаж в пользу Польши, в 1938-м его сослали в Сусуман, поселок в семи сотнях километров от Магадана. Мама десять лет жила надеждой получить высокое разрешение на выезд к нему. Это случилось в 48-м… За семь лет до реабилитации. Там, в Сусумане, я и родился.

    До переезда в Ригу было еще десять лет – такая необходимость возникла только по нашем с братом взрослении (третий брат умер по дороге в роддом в кузове грузовика), когда надо было думать об образовании.

     – Вы (возвращаясь к началу) все же признаете, что в творческом смысле год был необыкновенно щедр на удачи. И ссылаетесь при этом на гороскоп.

     – На самом деле так и было, по гороскопу я обезьяна, и ни одного, за вычетом, повода сказать, что год не работал на меня, у меня не было. Свое я получил сполна. И “форсированный художественный подъем” состоялся, движение было в одном направлении – “в гору”.

     – А из “полученного сполна” “получение” чего для вас главное?

     – Вне всякого сомнения – “Золотой Остап” по решению санкт-петербургской Академии Авторитетов. Могу пояснить: “Остапом” отметили все мое творчество, и первый раз мне не пришлось доказывать никому, что я кое-что все-таки умею! Это Профессиональная награда, и меня отметили наряду с такими людьми, что поневоле проникаешься к себе симпатией. Говорю о Довлатове, Райкине, Новиковой, Ярмольнике, Трушкине, Татьяне Васильевой, Иртеньеве, Угольникове… До сих пор полагали, что титул лауреата юношеского конкурса – единственное, чего я заслуживаю.

     – А запели вы тоже в юношестве?

     – Петь я очень люблю, пою в охотку и на сегодня снял даже два клипа; одна песня – памяти мамы “Возвращение” на музыку Матецкого… Стремление профессионально петь (хотя я не обольщаюсь на этот счет) – это от убеждения, что артист должен уметь на сцене все, потому что узкий спец – это другое, не артист.

     – Куда исчезли ваши спектакли? Кажется, вы сегодня работаете только на творческих вечерах.

     – Спектакли свое отживают, и ничего чрезвычайного в этом я не вижу. Мы снимаем устаревшие работы. Либо начинает не устраивать качество, но чаще дело в актуальности. Хотя актуальность порой находишь в вещах, датированных “старозаветностью”. Вот мы с моим постоянным и любимейшим автором Коклюшкиным сделали работу по Чехову и по… Коклюшкину, где Виктор Михайлович свел вместе своих чудиков-причудников с хрестоматийными персонажами Антона Павловича. И такие искры высеклись… На ТВ режиссер Корвяков снял по этой работе фильм, так что будет возможность его увидеть, но я уже сейчас отношусь к нему как к удаче…

    Сейчас я уже живу новыми проектами, сам себе завидуя.

     – Что за проекты? Подарите нам возможность порадоваться за вас.

     – Виктюк, у которого я начинал в студийном театре МГУ, пригласил меня в свои новые спектакли ансамблевого характера, а значит, это будет нечто пока неизведанное – а это уже счастье.

     – Про грядущий юбилей я сам прознал.

     – 15 лет на сцене. Исподволь готовлюсь к выступлению в “России”. Концертная программа будет антологична. Это такие “предварительные итоги”.

     Мне грех жаловаться. Я стал тем, кем хотел стать. Я долго шел к тому, чтобы завоевать публику. Она, благосклонная ко мне, неизменно заполняет зал. Я доволен. Не хочу, разумеется, чтобы осталось впечатление, что я пребываю в беззаботном самодовольстве, просто мне кажется, что я состоялся.

     – Насчет работы поговорили, самый момент…

     – …если о “лирике”, не буду.

     – А что такого худого или “табу”нного в лирике?

     – Я просто сомневаюсь, представляет ли какой интерес Мое.

     – Охально позволю себе предположить, что – представляет.

     – …Когда поступал в училище имени Щукина, познакомился с очаровательной девушкой. Я как-то сразу понял, что она близка мне по духу… Но в тот раз не выгорело, срезался и, вернувшись в Ригу, подался – с отчаяния – на филологический в университет. Потихонечку столица перестала снедать, я успокоился было – вдруг письмо. Да, от нее… Мы начали переписываться. Это была для меня труднейшая полоса, а когда тебе пишет очень симпатичный человек очень добрые слова поддержки, веры и участия, вы понимаете, что это значит.

     После, когда я заделался студентом эстрадно-циркового, мы встретились всего раз.

     У нее все сложилось более чем благополучно. Она профессионал с большой буквы и высокой душевной пробы человек. Я нежно ее люблю. Зовут ее Евгения Симонова.

     – Дайте себе, пожалуйста, краткую характеристику.

     – Я очень тихий, очень спокойный, ищущий тишины и покоя. Я люблю хороших людей и обожаю хорошо делать дело. Я даже говорю мало, зато много думаю, а работаю еще больше.

Отар КУШАНАШВИЛИ.

Газета «Новый Взгляд»,

Февраль 13, 1993. №07