7 марта в Доме офицеров провел творческий вечер Ефим Шифрин. Маэстро юмора прибывал в добром расположении духа и удивил еще и отличной физической формой, лихо проделав колесо на сцене. Зал был заполнен ценителями юмора в основном старшего поколения. Эти люди были очень рады услышать как уже известные номера артиста, так и веселые шутки нового типа: таковыми были анекдоты о блондинках, а также артист исполнил несколько песен в авторском исполнении, что помогло разбавить выступление. В лучших театральных традициях был и антракт, и пока зрители отдыхали от Ефима Шифрина, он уже успел соскучиться. Закончилось выступление длительными овациями, а сам Ефим Шифрин еще долго раздавал автографы на сцене, и обещал сфотографироваться с каждым желающим.
вторник, 8 февраля 2011 г.
понедельник, 7 февраля 2011 г.
Легендарного гумориста Єфіма Шифріна з програмою "Шіфрінізми-NEW" вітали у Житомирі.
Єфіма Шифріна, одного з найпопулярніших артистів російської естради вітали у Житомирі.
Напередодні 55-річного ювілею легендарний гуморист представив житомирянам свою нову програму, в яку увійшли найсмішніші номери минулого сезону.
Приїзд зірки російської естради став можливим завдяки концертному агенству Валерія Нужди
«Я не був в Житомирі років 5-6. Якщо би я знав, що в Житомир такі гарні дороги, раніше б приїхав. Приїхав. І відчув в Житомирі весну» - сказав Єфім Шифрін на початку свого концерту.
Сольні концерти Єфіма Шифріна пройшли майже у всіх куточках планети, де говорять по-російськи. Не стала винятком і зустріч з Житомирянами. Особлива атмосфера, безперервний сміх і інтелігентність - відмінні риси сольних концертів Єфіма Шифріна. В Житомир Шифрін привіз свою нову програму «Шіфрінізми NEW», в яку входять найяскравіші і смішні номери минулого сезону. В залі був аншлаг. . Всі місця були зайняті ще задовго до початку концерту. Житомиряни вітали артиста після кожного монологу гучними оплесками, а найвдячніші, дарували квіти.
10 вопросов: Ефим Шифрин
Что Вы делаете в городе Винница?
У меня небольшой концертный тур по Украине. Как можно проехать мимо Винницы?
Программа Шифринизмы NEW это ремикс?
Слово "ремикс" не очень ласкает слух человека моего поколения. Давайте так: эта программа составлена из номеров последних двух сезонов. Кроме того, в нее вошли несколько совсем новых миниатюр. Думаю, что в Виннице, где я очень давно не был, большую часть программы зритель услышит впервые.
Гастроли по Украине чем то особенны для Вас?
Я не делаю разницы между моими российскими и украинскими зрителями. Возможно, об этой разнице напоминает только узнаваемый и приятный для меня говорок. Я очень люблю украинскую кухню. И те, кто находится рядом со мной, знают: всем пышным ресторанам я предпочту тот, где нам предложат настоящий борщ и вареники.
Может чем то запомнилась Винница?
К сожалению, я не помню, как давно я в последний раз был в Виннице. Но с удовольствием вспоминаю, как мы собрали полный летний театр в разгар отпусков. Всегда удивляло украинское гостеприимство. Винница разумеется, подтверждает эту замечательную черту живущих в ней людей.
Е. Шифрин комик или артист?
Вопрос, наверное, не очень верный. Артисты бывают комиками и трагиками, героями и простаками. Я не очень люблю деление на амплуа. И в моей творческой жизни, к счастью, случались очень очень разные роли.
Есть ли какая то роль или образ, которые для Вас пока мечта?
Нет, я не привык мечтать в своей профессии. Я люблю, когда она не оставляет для этого времени.
Планируете ли вы что то особенное в этом году?
Ну, этот год немножко юбилейный. Начался он для меня с премьеры в Вахтанговском театре. Буду рад, если этот год не ограничится единственной премьерой.
Какие фильмы и книги нам ждать от Вас?
Моя третья книжка вышла в прошедшем году. Она называется Течет река Лета. Знаю, что в Украине у нее были добрые читатели. Сужу по письмам. которые получаю от них в Москве.
Какие события последних лет попадут в новые творения?
Я не занимаюсь злободневной сатирой. Поэтому никогда не задумываюсь о том, какое мгновение нужно увековечить. Я рассказываю о людях и показываю людей. Вот они то и есть стимул для "новых творений"
Чего Вы ждете от нашей публики?
Уверен, что мы встретимся, как старые знакомые. Я желаю своим зрителям доброго, хорошего года.
7 февраля 2011г.
воскресенье, 6 февраля 2011 г.
"Торговцы резиной" в День влюбленных
Спектакль "ТОРГОВЦЫ РЕЗИНОЙ"
по пьесе Ханоха Левина
в Театре им.М.Н.Ермоловой
14 февраля 2011г. в 19.00
Режиссер: Виктор Шамиров
Йоханан Цингербай - Ефим Шифрин
по пьесе Ханоха Левина
в Театре им.М.Н.Ермоловой
14 февраля 2011г. в 19.00
Режиссер: Виктор Шамиров
Йоханан Цингербай - Ефим Шифрин
суббота, 5 февраля 2011 г.
"Принцесса Ивонна". Поклоны
Видео загружено на RuTube 4.02.2011г., так что предположительно поклоны после спектакля, который прошел 3 февраля :)
via gerbera12
via gerbera12
Владимир Мирзоев: «Быть диктатором – скука смертная»
Совсем недавно Ирина
В Петербурге прошла премьера спектакля «Предательство», который поставил известный московский режиссер Владимир Мирзоев. Премьера не совсем обычная. Ибо после нее актеры и режиссер вышли к публике с микрофонами и приняли участие в обсуждении спектакля. Форма «закрытого показа» заинтересовала многих: звездные персоны были не только на сцене, но и в зале (см. фоторепортаж корреспондента «Фонтанки»). После дискуссии Владимир Мирзоев ответил на вопросы «Культурной столицы».
- Не так давно в Петербурге короткой гастролью прошел ленкомовский «Тартюф», тоже поставленный вами. Многих петербургских зрителей возмутила замена в нем исполнителя роли Тартюфа: вместо Максима Суханова его играл Андрей Соколов.
- Замена эта была сделана не просто вопреки моему желанию, а несмотря на мои протесты. Я всячески старался объяснить дирекции театра, худруку Марку Захарову и продюсерам этого спектакля, что Андрей Соколов может играть в нашей истории, при нашем разборе простака Оргона (а еще лучше пафосного Клеанта), и никогда – Тартюфа. Я отказался делать ввод, однако мне объяснили, что спектакль является собственностью театра: ты, мол, здесь никто, звать тебя никак, а мы сделаем то, что считаем нужным». Мол, авторского права на работу режиссёра у нас не существует. Я пытался возражать, предупреждал, что замысел будет разрушен, сведен к нулю, а зрители будут негодовать. Продюсеры надо мной посмеялись: Андрей Соколов – популярный актер, а вы к нему предубеждены. Мне оставалось махнуть рукой на прощание: «Воля ваша, живите, как знаете, господа профессионалы…». Больше с театром Ленком я сотрудничать не буду категорически, потому что эти люди – разрушители. Им не дорог спектакль, они руководствуются так называемой «политикой», то есть чем-то, что не имеет к искусству никакого отношения.
- «Предательство» - одна из многих пьес Гарольда Пинтера, постановки которых вы осуществили на разных сценах мира. Откуда у вас такая любовь к этому автору?
- Эта любовь давняя: в 1985-ом для своего первого шага на профессиональной сцене я выбрал «День рождения» Пинтера. Правда, тогда этот проект не состоялся. Была на заре перестройки такая организация при театре Ленком, называлась «Дебют». Руководители «Дебюта» предлагали воплощать исключительно отечественную драматургию, и Пинтер был задвинут в долгий ящик до начала 90-х, когда уже в Канаде и в США я поставил «Коллекцию» и «День рождения». Позже был российский римейк «Коллекции» - с Гафтом, Сухановым, Маковецким и Шаниной, и «Любовник» с Евгенией Симоновой и Маковецким. А тогда, в 86-ом, я поставил пьесу Ольги Михайловой «Праздничный день». С тех пор люблю и Олю, и ее пьесы.
- А вы всегда любите то, с чем или с кем работаете?
- Это неизбежно совпадает. Я попросту не могу поставить пьесу, которую не люблю. Случается разлюбить текст в процессе работы, но полюбить по ходу дела нелюбимое – нет.
- Почему на этот раз вами избрано «Предательство»?
- Как ни странно, этот «простенький» любовный треугольник отсылает нас к первоосновам – к сюжету первородного греха. Правда, роли перепутаны: кто здесь Адам, кто Ева, кто Змей-искуситель? Это почти библейская история о том, как через нас зло приходит в этот мир. А зло невероятно многолико – в политике, в обществе роли ведь тоже перепутаны... Но главное, понять, что зло рождается не только и не столько по Марксу – в результате социальных конфликтов или неустроенности институтов. Оно рождается иррационально, в сознании человека, в сознании каждого из нас - как нарушение этики, как искажение нашей природы.
- Вы хотите сказать, что зло можно передать другому?
- Оно, несомненно, заразно. Оно распространяется, как инфекция, как свиной грипп и, по-моему, имеет метафизический аспект. Во всяком случае, коллапс институтов демократии в современной России объясняет далеко не все. Я в этом смысле не марксист.
- А в каком марксист?
- Ну, когда приходится размышлять об олигархической природе нашего капитализма, я чувствую, как у меня начинается левый уклон, включается контркультурный пафос. Но это скорее рефлекс, дань моему поколению. Я отчасти зацепил конец 60-х - начало 70-х, эту антибуржуазную атмосферу, анархизм-лайт. Хотя в моем случае прививка философии хиппи была всего лишь прививкой.
- Как обычно происходит выбор вами актеров для работы?
- Обычно это «быстрые рифмы». Есть идея – хочу сделать камерную вещь вот с этими актерами. И почему-то важно, чтобы здесь и сейчас прозвучал именно этот текст, поскольку в нем сидит, как зерно в яблоке, важная для меня тема. Все это – одно с другим - как-то химически соединяется. Я бы не сказал, что это подбор актеров для конкретной вещи, это – взаимозависимые процессы. Бывает, какую-то пьесу не можешь годами поставить, потому что не видишь актеров, которые могли бы ее сыграть. Или наоборот: судьба связала тебя с актерами, которые могут интересно воплотить именно этот текст, а вот этот – увы, не для них… Все это – тонко увязанные вещи.
- Вы никогда не жалели, что стали режиссером? Груз моральной ответственности – не позавидуешь: судьбы спектаклей, фильмов, актеров, даже зрителей…
- В моей жизни было немало трудных моментов, когда что-то не получалось. Или сам спектакль не складывался, или замысел рассыпался на полпути, или в кино происходили какие-то чудовищные срывы, связанные с воровством нечистоплотных продюсеров, или зритель вдруг не принимал спектакль… В эти горькие минуты я переживал, но никогда не сожалел, что режиссура стала моей профессией. Я довольно долго шел к своей профессии: актерствовал, пытался писать роман, работал журналистом, редактором. У меня был большой перерыв – лет семь, когда я совсем не занимался режиссурой…
- А писать бросили?
- Нет, не бросил. Но писательство, как и живопись, требует одиночества. Я с удовольствием рисую у себя в блокнотах (дед у меня был архитектор и художник, отец – художник-живописец, у меня в роду эта линия, связанная с изобразительным искусством), но я не смог бы быть «одиноким волком». Мне нужно общаться с людьми, мне с ними всегда интересно. А писательство… Тяжело быть наедине со своими персонажами, с порождением собственного ума. Наверное, я бы мог быть антропологом, если бы эта идея пришла мне в голову несколько раньше… Хотя режиссура – это отчасти антропология. И, конечно, в большой степени психология.
- По природе вы экстраверт, наверное?
- Не сказал бы. Обязательно есть интравертный период, когда идет накопление информации, впечатлений. Жизнь тогда кажется несколько статичной, как бы ничего не происходит. Но вот я уже изучил этот ритм, этот узор – и нужно готовиться к событиям. Обязательно наступает момент, когда нужна отдача… Вообще, я за синергетику, за коллективной творчество. Мне интересно находиться с другими людьми в полноценном соавторстве, в постоянном диалоге. И, понятно, что в этом случае нужны особенные люди: такие, как Максим Суханов, Андрей Мерзликин или Аня Чурина.
- На репетициях вы принимаете в расчет точку зрения актеров?
- Это одно из важнейших условий игры, обязательное правило. Если актер не готов быть моим соавтором, я с ним второй раз вряд ли стану работать.
- Но есть же режиссеры – диктаторы, и их – предостаточно…
- По-моему, это скука смертная. Я, честно говоря, не понимаю диктатуру, авторитаризм не только в театре, в искусстве, но и вообще в жизни. Нет ничего скучнее, чем навязывать всем свое «единственно правильное мнение». Тоска, какая-то экзистенциальная пустыня… Серьезно, не понимаю… Мне важно слышать, слушать актеров. Когда актер телепатически воспринимает мои мысли, это идеальная ситуация. Должна возникать таинственная связь, и, чем она тоньше, деликатнее, тем меньше приходится анализировать. Конечно, анализ тоже важен, обычно он предшествует этюдам, но чем сложнее тонкая связь с актером, тем продуктивнее процесс. Мы с Максимом Сухановым только в театре сделали уже работ десять, включая «Предательство», - это позволяет нам использовать минимум слов.
- Как вы определяете «своих» людей?
- Это сложно. Сначала может показаться, что нет - это не мой персонаж, а потом окажется, что человек был «зажат» или почему-то считал, что ты «злой дядька». Недавно я работал в Театре им. Вахтангова – делал «Принцессу Ивонну» Витольда Гомбровича, в группе было несколько молодых актеров, для которых роль в этом спектакле оказалось первой, отрепетированной от начала до конца. Я видел, как им непросто, как шаг за шагом приходится привыкать к новому художественному языку. Но они были открыты для диалога, их сознание не сопротивлялось неизвестному, не цеплялось за химеру «единственно правильного метода». Мне с этими ребятами было интересно. Если поколение игрек состоит преимущественно из таких людей – у нас как у общества есть надежда.
Екатерина Омецинская,
«Фонтанка.ру»,
Фото Михаила Садчикова мл.
30.01.2011
- Замена эта была сделана не просто вопреки моему желанию, а несмотря на мои протесты. Я всячески старался объяснить дирекции театра, худруку Марку Захарову и продюсерам этого спектакля, что Андрей Соколов может играть в нашей истории, при нашем разборе простака Оргона (а еще лучше пафосного Клеанта), и никогда – Тартюфа. Я отказался делать ввод, однако мне объяснили, что спектакль является собственностью театра: ты, мол, здесь никто, звать тебя никак, а мы сделаем то, что считаем нужным». Мол, авторского права на работу режиссёра у нас не существует. Я пытался возражать, предупреждал, что замысел будет разрушен, сведен к нулю, а зрители будут негодовать. Продюсеры надо мной посмеялись: Андрей Соколов – популярный актер, а вы к нему предубеждены. Мне оставалось махнуть рукой на прощание: «Воля ваша, живите, как знаете, господа профессионалы…». Больше с театром Ленком я сотрудничать не буду категорически, потому что эти люди – разрушители. Им не дорог спектакль, они руководствуются так называемой «политикой», то есть чем-то, что не имеет к искусству никакого отношения.
- «Предательство» - одна из многих пьес Гарольда Пинтера, постановки которых вы осуществили на разных сценах мира. Откуда у вас такая любовь к этому автору?
- Эта любовь давняя: в 1985-ом для своего первого шага на профессиональной сцене я выбрал «День рождения» Пинтера. Правда, тогда этот проект не состоялся. Была на заре перестройки такая организация при театре Ленком, называлась «Дебют». Руководители «Дебюта» предлагали воплощать исключительно отечественную драматургию, и Пинтер был задвинут в долгий ящик до начала 90-х, когда уже в Канаде и в США я поставил «Коллекцию» и «День рождения». Позже был российский римейк «Коллекции» - с Гафтом, Сухановым, Маковецким и Шаниной, и «Любовник» с Евгенией Симоновой и Маковецким. А тогда, в 86-ом, я поставил пьесу Ольги Михайловой «Праздничный день». С тех пор люблю и Олю, и ее пьесы.
- А вы всегда любите то, с чем или с кем работаете?
- Это неизбежно совпадает. Я попросту не могу поставить пьесу, которую не люблю. Случается разлюбить текст в процессе работы, но полюбить по ходу дела нелюбимое – нет.
- Почему на этот раз вами избрано «Предательство»?
- Как ни странно, этот «простенький» любовный треугольник отсылает нас к первоосновам – к сюжету первородного греха. Правда, роли перепутаны: кто здесь Адам, кто Ева, кто Змей-искуситель? Это почти библейская история о том, как через нас зло приходит в этот мир. А зло невероятно многолико – в политике, в обществе роли ведь тоже перепутаны... Но главное, понять, что зло рождается не только и не столько по Марксу – в результате социальных конфликтов или неустроенности институтов. Оно рождается иррационально, в сознании человека, в сознании каждого из нас - как нарушение этики, как искажение нашей природы.
- Вы хотите сказать, что зло можно передать другому?
- Оно, несомненно, заразно. Оно распространяется, как инфекция, как свиной грипп и, по-моему, имеет метафизический аспект. Во всяком случае, коллапс институтов демократии в современной России объясняет далеко не все. Я в этом смысле не марксист.
- А в каком марксист?
- Ну, когда приходится размышлять об олигархической природе нашего капитализма, я чувствую, как у меня начинается левый уклон, включается контркультурный пафос. Но это скорее рефлекс, дань моему поколению. Я отчасти зацепил конец 60-х - начало 70-х, эту антибуржуазную атмосферу, анархизм-лайт. Хотя в моем случае прививка философии хиппи была всего лишь прививкой.
- Как обычно происходит выбор вами актеров для работы?
- Обычно это «быстрые рифмы». Есть идея – хочу сделать камерную вещь вот с этими актерами. И почему-то важно, чтобы здесь и сейчас прозвучал именно этот текст, поскольку в нем сидит, как зерно в яблоке, важная для меня тема. Все это – одно с другим - как-то химически соединяется. Я бы не сказал, что это подбор актеров для конкретной вещи, это – взаимозависимые процессы. Бывает, какую-то пьесу не можешь годами поставить, потому что не видишь актеров, которые могли бы ее сыграть. Или наоборот: судьба связала тебя с актерами, которые могут интересно воплотить именно этот текст, а вот этот – увы, не для них… Все это – тонко увязанные вещи.
- Вы никогда не жалели, что стали режиссером? Груз моральной ответственности – не позавидуешь: судьбы спектаклей, фильмов, актеров, даже зрителей…
- В моей жизни было немало трудных моментов, когда что-то не получалось. Или сам спектакль не складывался, или замысел рассыпался на полпути, или в кино происходили какие-то чудовищные срывы, связанные с воровством нечистоплотных продюсеров, или зритель вдруг не принимал спектакль… В эти горькие минуты я переживал, но никогда не сожалел, что режиссура стала моей профессией. Я довольно долго шел к своей профессии: актерствовал, пытался писать роман, работал журналистом, редактором. У меня был большой перерыв – лет семь, когда я совсем не занимался режиссурой…
- А писать бросили?
- Нет, не бросил. Но писательство, как и живопись, требует одиночества. Я с удовольствием рисую у себя в блокнотах (дед у меня был архитектор и художник, отец – художник-живописец, у меня в роду эта линия, связанная с изобразительным искусством), но я не смог бы быть «одиноким волком». Мне нужно общаться с людьми, мне с ними всегда интересно. А писательство… Тяжело быть наедине со своими персонажами, с порождением собственного ума. Наверное, я бы мог быть антропологом, если бы эта идея пришла мне в голову несколько раньше… Хотя режиссура – это отчасти антропология. И, конечно, в большой степени психология.
- По природе вы экстраверт, наверное?
- Не сказал бы. Обязательно есть интравертный период, когда идет накопление информации, впечатлений. Жизнь тогда кажется несколько статичной, как бы ничего не происходит. Но вот я уже изучил этот ритм, этот узор – и нужно готовиться к событиям. Обязательно наступает момент, когда нужна отдача… Вообще, я за синергетику, за коллективной творчество. Мне интересно находиться с другими людьми в полноценном соавторстве, в постоянном диалоге. И, понятно, что в этом случае нужны особенные люди: такие, как Максим Суханов, Андрей Мерзликин или Аня Чурина.
- На репетициях вы принимаете в расчет точку зрения актеров?
- Это одно из важнейших условий игры, обязательное правило. Если актер не готов быть моим соавтором, я с ним второй раз вряд ли стану работать.
- Но есть же режиссеры – диктаторы, и их – предостаточно…
- По-моему, это скука смертная. Я, честно говоря, не понимаю диктатуру, авторитаризм не только в театре, в искусстве, но и вообще в жизни. Нет ничего скучнее, чем навязывать всем свое «единственно правильное мнение». Тоска, какая-то экзистенциальная пустыня… Серьезно, не понимаю… Мне важно слышать, слушать актеров. Когда актер телепатически воспринимает мои мысли, это идеальная ситуация. Должна возникать таинственная связь, и, чем она тоньше, деликатнее, тем меньше приходится анализировать. Конечно, анализ тоже важен, обычно он предшествует этюдам, но чем сложнее тонкая связь с актером, тем продуктивнее процесс. Мы с Максимом Сухановым только в театре сделали уже работ десять, включая «Предательство», - это позволяет нам использовать минимум слов.
- Как вы определяете «своих» людей?
- Это сложно. Сначала может показаться, что нет - это не мой персонаж, а потом окажется, что человек был «зажат» или почему-то считал, что ты «злой дядька». Недавно я работал в Театре им. Вахтангова – делал «Принцессу Ивонну» Витольда Гомбровича, в группе было несколько молодых актеров, для которых роль в этом спектакле оказалось первой, отрепетированной от начала до конца. Я видел, как им непросто, как шаг за шагом приходится привыкать к новому художественному языку. Но они были открыты для диалога, их сознание не сопротивлялось неизвестному, не цеплялось за химеру «единственно правильного метода». Мне с этими ребятами было интересно. Если поколение игрек состоит преимущественно из таких людей – у нас как у общества есть надежда.
Екатерина Омецинская,
«Фонтанка.ру»,
Фото Михаила Садчикова мл.
30.01.2011
пятница, 4 февраля 2011 г.
Святая юродивая на сцене театра
Случайно, на святках, пошли мы с женой на «какую-то» комедию: она заказала билеты по Интернету на «какую-то» там «Принцессу Ивонну». У меня был свободный вечер, и мы поехали в театр им. Вахтангова. Думали – посмеёмся немножко: небось, какая-нибудь лёгкая французская ржачка, как сейчас в моде в наших театрах, а особенно – в антрепризах (сам я – переводчик, и знаю, о чём говорю).
И вдруг… Очень скоро стало ясно, что это – такая же комедия, как «Чайка»: ведь именно так назвал Чехов свою пьесу, в которой люди страдают, потому что ищут и не находят любви – в себе, в других, в мироздании, а по сути – ищут Бога, свой путь к нему, подчас даже не подозревая этого, а мальчишка Треплёв кончает с собой – от Богооставленности, точнее – от того, что… Дальше – не буду: это очень далеко нас заведёт от «Принцессы Ивонны» (хотя на старости лет я начинаю понимать, как важно проверять «на Чехове», на близости к нему, человечность драматургии, а точнее – на близости ко Христу, к тому Христу, к которому всю жизнь шёл Чехов, даже многократно отрекаясь от Него, по интеллигентской инерции, но мучаясь своим неверием …).
Так вот, это был, оказывается, второй спектакль (после премьерного, накануне). Фамилия польского автора, Витольда Гомбровича, ничего нам не говорила. Что-то шевельнулось в сознании, когда выяснилось, что «Принцесса» написана в 1938 г., то есть всего за год до того, как на весь мир и на нас обрушилась страшная катастрофа, кара Божия: плоды озверения и одичания великого немецкого народа (который, правда, не сумел превзойти, по масштабам, нашего российского озверения, но зато после войны нашёл в себе силы преодолеть в себе зверя, а мы в себе, пока, - не находим), когда всё началось с Польши и когда такое тонкое, такое точное ощущение истины и заблуждения, когда мы видим, как легко обидеть человека и как это страшно, просто обижая другого, убить в себе человека и Бога, когда мы вдруг осознаём, что все эти движения души, обнажённые Гомбровичем, потом сгорят в пламени войны: войне не до тонкостей!
В программке писалось, что пьеса была поставлена в Варшаве только «в начале 50-х гг.», вряд ли – на академической сцене, наверно - в каком-нибудь студенческом театрике и скорее всего – после смерти Сталина: ведь Польша была, как говорили у нас тогда, «самым весёлым бараком в нашем соцконцлагере», и поляки позволяли себе кое-какие вольности, недопустимые у нас, в «главном бараке».
Когда я раскусил, что эта пьеса – о пути человека к Богу, то мельком подумалось (после спектакля: там думать не успеваешь): какое счастье, что я увидел всё это богатство мыслей и чувств ПОСЛЕ своего воцерковления в 90-е гг., после того, как в Татьянин день 1995 г., стоя на морозе во дворе журфака, вместе с другими пел, вернее подпевал акафист св. Татьяне... Наверно и без того давнего события я бы в сегодняшнем спектакле многое и понял БЫ, и вспомнил БЫ, и связал бы одно с другим, но то, что я увидел и пережил в этот вечер в зрительном зале, где все мы были больше, чем зрители, я увидел бы и пережил бы не так. ТАКОЕ погружение в омут страстей, прозрений, метаний, мучений, грехопадений, просветлений людской души, взыскующей Спасения, Спасителя, которое дал нам испытать Гомбрович, даёт только опыт воцерковления, только он позволяет увидеть свет в конце тоннеля. Одной душе это не под силу! Церковь обостряет наши чувства, пробуждает от духовной дремоты, от рутины, в которой мы так уютно устраиваемся, отгородившись от мира и от мира Христа.
Конечно, самое высокое искусство не заменит нам Церковь, но истинно христианское искусство (иначе я не могу назвать увиденное и пережитое, и как редко встречаем мы его в современной жизни!) тоже указывает нам путь к церковной ограде. И какое счастье увидеть это на сцене, пережить прозрение вот этого героя и вот этого – как своё!..
Я не хочу долго рассказывать о спектакле, главное здесь – те «чувства добрые», которые он в нас пробуждает. Сюжет – простенький: в некотором царстве-государстве появляется маленькое (маленькое ли?), несчастное (несчастное ли?), забитое (забитое ли?), убогое (убогое ли?), больное (больное ли?) существо – девочка-подросток, по сути своей (и в самом высоком смысле) – юродивая. Это существо, пользуясь нашим медико-правовым термином, - «с ограниченными возможностями»: оно способно только (только лишь!) любить и страдать. Но, оказывается, как много ей этим дано! Дано кем! Понятно, кем… Взбалмошный принц, – наследник трона, – объявляет её своей невестой, из прихоти, чтобы взбесить мамочку и папочку, но больше – чтобы поиздеваться над бедняжкой, вовлекая в эту весёлую игру своё окружение. Да не тут-то было! Оказывается, что это существо – несокрушимая скала: об неё не только разбиваются все волны ненависти, но эта девочка начинает, самим фактом своего присутствия, преобразовывать мир…Такова сила Любви. Если она нам дана…
Театр Вахтангова… Какое это счастье – снова увидеть, услышать давно забытое, пережитое в этом театре времён его славы (славы, которая, слава Богу, возвращается), испытать чувство единения со сценой, вспомнить, что театр (вообще) – огромное увеличительное стекло для слова, жеста, цвета, звука (в кино – совсем другое!), увидеть, как всё это возрождается, что возрождается, после дрязг и упадка, то, с чего рождался театр Вахтангова, что семена, посеянные тогда, в 1918 г. возвращаются сейчас сторицей! Причём в этом спектакле это – не форма ради формы, а подчинено великой цели: вернуть Человеку его достоинство и его смирение перед лицом Бога. При всех кажущихся экстравагантностях постановки Мирзоева, где в «одном флаконе» - и театр Кабуки, и пекинская опера, и психологическая драма, и Станиславский, и театр абсурда, и подлинные страсти, и пародия на страсти, всё это сделано целомудренно и органично: перед нами – художественное единство, о котором поэт сказал: «И жизнь, и слёзы, и любовь».
Трудно, почти невозможно представить, что слабость и греховная природа человека может быть выставлена на сцене целомудренно и со вкусом, если в спектакле перед нами часто возникает грех во всей своей беспощадной обнажённости (но, конечно, - без «порнухи», как это свойственно сейчас плохому театру и делается во имя ложно понимаемой «совремённости»). Со вкусом – то есть с тонким чувством меры, с точно рассчитанными акцентами, с пониманием природы театра и природы поэтического театра, где интонация не может быть всегда бытовой, хотя без неё нельзя обойтись: ведь только на фоне бытовой интонации можно услышать и оценить поэтическую, ведь только в поэтическом театре оживают, материализуются (сюжетно и словесно!) метафоры, такие, например, как «всепоглощающая любовь».
Но дело не только в мастерстве, в профессионализме режиссёра и актёров, в умении «войти в образ» или «ввести в образ», не только в том, какую музыку сочинил или подобрал, по-своему аранжировал композитор, не только в том, правильно, талантливо или гениально выстроена сценография, даже не только в том, насколько режиссёр подчинил всё это одной задаче, хотя это – важнейший принцип такого синкретического искусства.
Дело не только в этом. С материалом этой пьесы всё обстоит намного сложнее, хотя сформулировать эту сложность вроде бы просто: надо, чтобы мы все – и зрители, сидящие в зале, и актёры, которые перед нами на сцене, и невидимый нами режиссёр, и все остальные, породившие эту, я не побоюсь этого слова, мистерию, ощущали каждую секунду: «Христос посреди нас! Есть и будет!» Надо, чтобы в зале это ощутили даже те, кто не знает (вроде бы), кто посреди нас! В этой мистерии именно Он «не читки требует с актёра,/А полной гибели всерьёз». Это – то, что невозможно изобразить, удачно сыграть. Тут нужна вера, вера – выше той, о которой кричал Станиславский: «Не верю!» Для этого каждая актриса, каждый актёр должен был пройти свой кусочек Via dolorosa, а это невозможно без помощи Того, кто всегда с нами. Здесь нельзя было без Него вытянуть ни одну роль, даже, по роли (а может и внутри), восставая против Него, даже – с остервенением грешника отвергая Его! Для этого каждая роль и весь спектакль должен был стать тем, к чему Он призывает нас во всём – Исповедью, перед нами и перед Ним. Я думаю: какое счастье для актёров переживать это!
Говорю я это ещё и потому, что мне как-то пришлось увидеть другой пример – чудовищный пример высокопрофессионального воплощения на другой московской сцене незатейливой мысли: как хорошо заниматься «эти самым» мужику с мужиком! И это представил нам режиссёр, который числит себя христианином, любит об этом красиво порассуждать и т.п. Я имею в виду «Саломею», поставленную Виктюком. Человек я занятой, нетеатральный так сказать, на спектакль этот мы с женой попали случайно пару лет назад. В том, что наш маэстро – «голубой» нет ни для кого никакого секрета, как нет секрета в «голубизне» Оскара Уайльда, автора «Саломеи». Голубой – так голубой, я готов политкорректно обойти этот факт личной биографии двух маэстро, если бы голубизна не становилась бы кредо, которое провозглашается «со всех крыш», по поводу и без оного. Ведь вот что интересно: «Саломея» Уайльда – не про «это» (про что – это не мой вопрос), а Виктюку неймётся оглашать граду и миру «про это» по любому поводу. И вот маэстро (несомненно талантливый, даже слишком!) обрушивает на нас всю мощь техники мирового театра – от старого МХАТ'а до ещё более древней пекинской оперы (и т.д., и т.п., см. выше) – когда каждая сцена, жест, вздох, кувырок филигранно отработаны и, опять же, образуют нерасторжимое единство! Чего ж вам боле? Но единство с чем? С тем, чего не было даже у Уайльда?
Вот тут я остановился и засомневался: может «оно» где-то там гнездилось в недрах этой декадентской драмы? Не исключаю. Для меня остаётся вопрос: во имя чего? для чего весь сыр-бор на сцене? Для того, чтобы мы почувствовали: «голубые» - тоже люди, не хуже нас. Хуже, не хуже – речь сейчас не о том, а о том, что «это» воплощено талантливо и агрессивно. Вот это зрелище Уайльда так сказать «ангельскими дориносима чиньми», вознесение его ущербности на пьедестал – поистине прискорбно. Прискорбно не только само по себе, как театрально-физиологический курьёз, как гей-парад на сцене.
Прискорбно зрелище страшной власти мощного таланта: видя это «торжество муз», «пир театральных эффектов» и прочую мишуру, к сцене с букетами кидаются и седовласые театралки и юные дарования из какой-нибудь «Щуки», с визгом, утирая слёзы счастья! Ну как же, как же! Им было явлено такое служение Мельпомене, что они не заметили рогов и копыт и не почувствовали запах серы! Отшибло мозги, ослепило глаза и ослабило обоняние! Ну, да ладно…
Подумалось и о тех мальчиках, которых Виктюк взял, как я догадываюсь, в свой театр лет 10-15 назад, наверно целый курс ГИТИС'а увёл… Что он с ними сделал? Какую истину он им открыл?
А что сделал и что делает Мирзоев со своими актёрами и актрисами, ведя их путём Голгофы к тому, кто сказал: «Я есть путь и истина»? Да, театр и истинное искусство вообще – дело не шуточное.
Теперь – совсем о другом, о том, что, как мне кажется, неизбежно приходит на ум. Сидя в зале, захваченный спектаклем, я, конечно, не задавался вопросом, кто такой Гомбрович, - и то, что он поляк, и его фамилию я узнал только в антракте, - но мне сразу стало ясно, что для этого автора Богоприсутствие не было пустым словом, что он жил этим. Это уже потом я прочёл несколько слов в Википедии о том, где он жил, где умер, узнал, что он ощущал себя и был на самом деле гражданином мира - но когда это стало мне ясно, то подумалось: несмотря на то, Гомбрович обращался ко всему человечеству, польские корни этой пьесы, напряжённость переживания поиска Бога её персонажами, её польский аромат, - всё это дышит здесь, всё это определяется, как всёгда, «адресатом» пьесы, - польским зрителем, историческим контекстом, трагической судьбой Польши.
Так всегда бывает с истинным искусством: только глубоко русское, глубоко французское, глубоко японское и т.п. произведение искусства имеет шанс стать общечеловеческим, как возвысился над всем миром и возвысил Россию автор «Войны и мира» (при всех своих заблуждениях), как возвышается над землёй величайший из детей Авраама, сказавший как похвалу своему новому ученику: «Вот идёт истинный иудей!» Для этого во всемирной истории надо быть Богочеловеком, ну а в театре (и в любом серьёзном деле) – мастером, профессионалом. Впрочем, профессионализма здесь мало, важно, на какой почве он вырастает, какая почва взрастила этого драматурга и его зрителей. Не всем она дана, эта почва. На этом я остановлюсь только сейчас, в конце...
Разница между Польшей и нами это, пожалуй, то, что так удачно выразил Бердяев (хотя не могу отнести себя к числу его безусловных почитателей): «Русь была крещена, но не евангелизирована». Отсюда – несформированность социально значимой и серьёзной христианской рефлексии на Руси (не на уровне «Епархиальных ведомостей», а хотя бы в образованных кругах) – ещё тогда, когда РПЦ не была отделена от государства. А уж теперь-то, на этапе вылезания из пропасти, на что можно всерьёз рассчитывать? Только на Христа. А где мы?
Если я не прав, то покажите мне что-нибудь сопоставимое с «Принцессой» в русской драматургии и русском театре – я буду рад «проиграть». Но вот сейчас важно, что эта очередная, но поистине историческая встреча традиций великого русского театра (не только театра Вахтангова, а нашего театра вообще) и мало нам знакомой польской драматургии преподнесла нам такой удивительный подарок.
автор:
источник:
Интернет-издание "Татьянин день"
Интернет-издание "Татьянин день"
3 февраля 2011
Подписаться на:
Сообщения (Atom)