ЕФИМ ШИФРИН: ПО УТРАМ ДУМАЮ, ПО ВЕЧЕРАМ – ЧУВСТВУЮ

      

     Шифрин уже четверть века самоотверженно топчет сцену

     Что ни говорите, а все же быстро летит время!

Оказывается, всеми нами обожаемый Ефим Шифрин уже четверть века самоотверженно топчет сцену. Очередной бенефис артиста посвящен именно этой эпохальной дате. Новый спектакль Шифрина называется «Лестница».

«Двадцать пять лет по лестнице Мельпомены, держась за Талию. . . » – говорит сам бенефициант.

     – Так вы, стало быть, празднуете двадцатипятилетие творческой деятельности?
     – Не праздную – отмечаю. В слове «праздновать» есть пафос, мне не свойственный. Во время «празднования» надо зачитывать гордый список побед, поднимать заздравные тосты. А я планирую обычный спектакль, приуроченный ко дню рождения. Если б я каждый год «праздновал», от меня давно ничего не осталось бы!

     – Вы помните свой первый выход на сцену?
     – Это случилось 2 сентября 1978 года на открытой летней эстраде в Бабушкинском, как сейчас помню, парке. Я получил распределение в экзотическую организацию под названием «Москонцерт», и осенью, когда начался сезон, состоялось мое первое выступление.
     Сейчас забавно вспоминать, а тогда, конечно, волновался. Передо мной была совершенно незнакомая, случайная публика. И меня впервые представляли не как способного студента, а как дипломированного артиста. Так что истории о Золушке в моей судьбе не было: не заменял заболевшего артиста, не вводился сразу на роль Гамлета.
     Хотя в перспективе маячили сказочные горизонты, на деле вышло так, что студенты училища, которое я окончил (тогда это было единственное в мире училище, выпускавшее эстрадных и цирковых артистов, – ГУЦЭИ), после выпуска оказались совершенно никому не нужны. Мне помог покойный Борис Брунов, который устроил мой показ в «Москонцерте».
Сейчас я понимаю, что это – главный момент в моей жизни.
Очень важно, чтобы артиста заметили. В советские годы это, как ни странно, было возможно. А в наши дни трудно вообразить себе талантливого мальчика, который, родившись в провинции, получит шанс сделать карьеру в Москве.

     – Тем не менее именно провинциалы чаще других добиваются успеха.
     – Вы говорите об их жизненном активе. Такой же запал был у всех студентов нашего курса – за редким исключением, мы все были провинциалами. Провинциальный напор, согласен, многим из нас помог в жизни. Достаточно назвать имя Валентина Гнеушева. Или другого моего однокурсника Павла Брюна, правда, москвича, а ныне режиссера самых громких лас-вегасских шоу. В Америку он приехал тоже в определенном смысле провинциалом.

     – Было время, вы играли в спектаклях у своего преподавателя по училищу Романа Виктюка.
     – Когда мы учились на четвертом курсе, Роману неожиданно предложили место главного режиссера студенческого театра Московского университета, переживавшего тогда не лучшие времена. Естественно, несколько студентов увязались за ним, и я почти сразу получил роль в спектакле «До свидания, мальчики».
     С Виктюком тогдашней поры (а это был все-таки другой Виктюк) мне очень повезло. Во-первых, какая была драматургия – Рощин, Петрушевская, Вампилов. Спектакль «Уроки музыки» был тогда самым популярным в Москве! Я не был занят в этом спектакле, но помню, как стоял на контроле и с гордостью отрывал билетные корешки у Марка Захарова, Олега Ефремова, Алексея Баталова.

     – А почему вы вернулись к Виктюку через много лет?
     – Это произошло после пятнадцати лет ничегонеделания на театральных подмостках. В 1993 году Виктюк собрался ставить в Театре Вахтангова спектакль «Я тебя больше не знаю, милый» и позвонил мне. Я к тому времени уже растерял свой скромный драматический опыт. Но, конечно, обрадовался предложению. В итоге спектакль шел при неизменных аншлагах семь лет.

     – Театр принято считать более серьезным видом искусства, чем эстрада. А для вас, получается, он был лишь временным прибежищем. Этот факт вас нисколько не гнетет?
     – Не понимаю «иерархии» в искусстве. Для меня, например, пушкинские эпиграммы стоят многих его стихотворений. О любви можно говорить дуэтом Тристана и Изольды, а можно — песней «По Муромской дороге» в исполнении Ольги Воронец. К тому же мне кажется, эстрада – это своеобразный «закуток» театра. Двадцать пять лет занимаюсь этим, по мнению многих искусствоведов, «простым» жанром и понимаю, что по степени затрат, по мучительности поисков эстрада ни в чем не уступает театру. Важно, что делает артист, как он это делает и как к этому относится. Разве Слава Полунин, так легко и беззаботно занимающийся «несерьезным» жанром, в долгу перед другими, более «серьезными»?!
     В юности меня цепляли гонор и скепсис, которые присутствовали в статьях наших критиков, когда речь заходила об эстраде. Но сейчас я понимаю: чтобы рассмешить людей, требуется не меньше усилий, чем для того, чтобы заставить их плакать. На критиков у меня давно уже выработался стойкий иммунитет. Я считаю, что все они правы, и никогда не вступаю в дискуссии – ни в публичные, ни в закрытые. Не отказывая им в праве судить, я оставляю себе право делать то, что мне кажется нужным.

     – Думала спросить, почему вы начали петь. Но теперь понимаю, что просто «сочли это нужным».
     – Слово «начали» предполагает некий старт, а его не было. Раньше все артисты пели своими голосами. Умение двигаться, танцевать, самим делать трюки – все это входило в профессию. А потом что-то случилось в нашем актерском цеху. Артисты запели чужими, хорошо поставленными голосами, трюки стали делать каскадеры. Началось такое разделение труда, при котором роль актера сводится к тому, чтобы вовремя произносить реплики. Может быть, среди сатириков пение не очень распространено, но я не считаю себя сатириком.

     – Кем же вы себя считаете?
     – Для меня сатирик – это обидное прозвище, почти что кличка. Я не «подмечаю недостатки», я их не «бичую», для меня естествен лирический взгляд на вещи. Меня бы вполне устроило определение «артист», если б с ним согласились другие. Вообще любая терминология условна. Когда я пришел на эстраду и к моему имени еще не успели привыкнуть, меня часто звали Женей или Левой. Я, честно говоря, откликался. Поэтому если мне в спину крикнут «сатирик!», я тоже, скорее всего, оглянусь.

     – Получается, что вы человек не так чтобы ранимый?
     – Нет, ранимый. Но я реагирую тогда, когда меня обижают сознательно. Если кто-то замыслил что-то коварное, преследует меня или специально выводит из себя, я, как и всякий человек, не остаюсь безучастным. Поскольку я не играю на фортепиано, не пользуюсь кистью живописца, а все делаю из собственных нервов, они, как любой инструмент, нуждаются в настройке.

     – У вас, насколько мне известно, есть еще и режиссерское образование. Не думали что-нибудь поставить?
     – Я ни разу им не воспользовался. У меня нет необходимых для режиссера властных качеств.
     И как актер я никогда не вижу целого – только свои, частные задачи. Я никогда не отважусь на такую дерзость – спустя семнадцать лет вынуть запыленный диплом и махать им у кого-то перед носом, отстаивая свое право на постановку!

     – Что у вас больше развито – логика или интуиция?
     – Моя интуиция совершенно никудышная, логика — и того хуже. Чаще всего я полагаюсь на судьбу, а она воздает мне за саму готовность трудиться. Когда я начинаю что-то просчитывать логически или призывать на помощь интуицию, ничего не выходит. Интуиция меня так часто подводила, а логика заводила в тупик, что я им не доверяю. Так же, как не доверяю советам друзей, которые пытаются руководить моей жизнью. Они хотят, чтобы моя жизнь была более благополучной. Но как только это происходит, я утрачиваю волнение, необходимое для творчества.
Мое лицо приобретает самодовольные черты, которые никак не вяжутся с моим беспокойным персонажем.

     – А вы корректируете под вашего героя свою внешность?
     – Так же, как мой персонаж, обязан своим появлением мне, так и я считаю себя ему обязанным. Думая о нем, начинаю следить за собой. А когда думаю о себе, не могу не вспоминать о работе. Это не два отдельных человека, это все – я!

     – Ваш герой достаточно мягок, а вы, честно говоря, похожи на человека упертого. 
    – В одном я был уперт до фанатизма – в желании овладеть своей профессией. В отношении всего остального я всегда могу переменить свое мнение, точку зрения, свернуть, выбрать другую дорогу. Можно сказать, что я человек средней степени упертости. Слово «невозможно» для меня мало что значит. То же самое и в отношении людей, внимания которых я добиваюсь. Мистика: стоит мне о ком-то «интенсивно» подумать — человек возникает из небытия, даже если мы не виделись десять лет!

     – Это действительно смахивает на мистику. Наверное, как и подобает человеку с мистическим «зарядом», вы ведете ночной образ жизни?
     – Вообще-то я жаворонок, мои биологические часы заведены на раннее пробуждение. Тем не менее бывает всякое. Вот вчера, например, я целую ночь не спал. При том, что у меня не случилось никакой беды, не умер никто из знакомых, ничего не болело, за окном было тихо. Казалось бы, причин для бессонницы нет. Но я целую ночь не сомкнул глаз. Я думал, говорил сам с собой, ходил по комнате. И к утру мне показалось, что я чемто наполнился. Что эта бессонница – не кошмар, а с толком проведенное время.
     Но больше всего я успеваю сделать, конечно, утром, если дело касается мозгов. Для того чтобы выйти на сцену, мне нужен вечерний флер, ощущение отошедшего дня. Важно, чтобы мои мозги включались в это как можно меньше, тогда я мог бы больше довериться чувствам.
Можно сказать, что мой мозг работает по утрам, а чувства просыпаются к вечеру. Они, как вахтенные рабочие, приходят друг другу на смену.


Автор: Лада ЕРМОЛИНСКАЯ
 Газета "Вечерняя Москва"
№46 (23604) от 14.03.2003 

Устрицы с черным хлебом

Ефим Шифрин — человек-загадка. Клоун с грустными глазами, он всегда на виду. Про артиста Шифрина мы знаем все или почти все. Кажется, ни дня не проходит, чтобы он не мелькнул на том или ином телеканале. 25 лет на сцене без каких-то копеечек — вот он, весь как на ладошке. А что известно про Шифрина-человека? Да практически ничего. Откровенными подробностями своего житья-бытья он общественность не балует, в скандалах не замечен. Тихо-мирно перестал сниматься в программе “Аншлаг”. Да... и зовут его вовсе не Ефим, а Нахим. С этого и начался наш разговор в холостяцкой квартире Шифрина, что на проспекте Мира.

— Здравствуйте, Нахим. Ну и как вам живется столько лет под чужим именем?

— Нормально. Я, честно говоря, отзываюсь на любое имя. Меня так часто путали, называли и Женей, и Илюшей, и Левой, и даже Мариком — на все откликался. Хотя многие знакомые меня Нахимом до сих пор зовут. Конечно, какая-то неловкость в том, что я ношу чужое имя, есть. Но также под чужими именами живут и Нонна Мордюкова, и много наших певуний драгоценных — их имена вообще никак не соотносятся с родными. Аллы превращаются в Маш, Маши в Анжелик. Я уж не говорю о голливудских звездах: Копперфильд вообще был Коткиным, а Кирк Дуглас был Иссуром Демским. И ничего страшного.

— Но все-таки с именем Нахим вы бы вряд ли вошли в элиту советской эстрады.

— Вы считаете, что “Ефим” лучше? Я не думаю, что имя сыграло значительную роль. Были тогда и Семены, и Марки, и даже Зиновии, и как-то их все время показывали. Я сейчас, глядя на свои прежние эфиры, понимаю, что мог раздражать. Существовала привычная послерайкинская эстрада с некоторым количеством артистов этого жанра. А тут еще какой-то чудной чернявый мальчик с резким неприятным голосом. Какая-то нелепая манера полусонного, диковатого и очень чужого человечка.

— Но потом-то этого человечка приняли за своего. Тем удивительнее было узнать, что, оказывается, вы несколько лет назад ушли из “Аншлага”.

— Самое удивительное, что я нигде ничего не говорил. Никаких манифестов не подписывал, ни печатно, ни прилюдно не заявлял об уходе. Просто перестал сниматься, и все. Кстати, и никогда не оценивал качество передачи. Нет, меня, конечно, спрашивают об “Аншлаге”, но ответа, который надеются услышать, никогда не дожидаются. В моих правилах: уходить, не прощаясь, тихонько прикрывая дверь.

— В одном из интервью вы сказали, что за 12 лет в “Аншлаге” не получили ни копейки.

— Ну, это совсем не было причиной ухода. На телевидении вообще люди денег не получают, как бы об этом ни думал обыватель. Какие деньги? Меня с “Аншлагом” не связывали ни договоры, ни обязательства. Я пришел в передачу, когда это было почти журналистское расследование. Очень милая ведущая, знакомая мне по радиэфирам, о чем-то нас расспрашивала, мы что-то ей рассказывали. И передача потихоньку превращалась в некий развлекательный проект. Об ее уровне никто не говорил. В развлекательном жанре тогда, кроме угасавшей “Вокруг смеха”, вообще ничего не было. У “Аншлага” еще не было ни кетчупов, никаких торговых спонсоров, ничего. Разговор о заработках не стоял. Телевидение нас показывало, мы становились известными и разъезжали по стране. Вот и все.

— А теперь, когда имя сделано, телеэфиры вам не нужны?

— Нет, ну почему. Когда мне есть чем поделиться, я с удовольствием принимаю предложение, но когда я становлюсь телефигурой, эдаким дежурным по эфиру, мне кажется, что это немножко не моя специальность. Я не должен сидеть в ящике, у меня другая работа. Однажды записанный номер должен был, как сигнальная ракета, оповестить моих зрителей, что у меня нового. А когда сигнальную ракету пускают раз, два, три, то, как в сказке Толстого, уже никто не пугается — волки, так волки. Помимо моего желания номера появлялись в передаче столько раз, сколько хотели этого создатели. Меня никто не спрашивал: хочу я этого — не хочу.

— Вас это раздражало?

— Смущало. Вообще, слова “раздражение”, “негодование”, “ненависть” не из моего лексикона. Я могу смутиться, могу затаиться, могу обидеться. Мне казалось, что я имею отношение к тому, что делаю в этой передаче. Свои номера никому в собственность не отдавал. Я вправе распоряжаться своей частью труда, потому что остальной труд — зафиксировать все на пленку и предъявить зрителю — по степени затрат не такой тяжелый, как у меня.

— Так, значит, не на пустом месте появились слухи о вашем якобы конфликте с Региной Дубовицкой?

— Да нет. Я вообще не конфликтный человек. Может быть, вспыльчивый и гневливый, но очень отходчивый. Просто страшно не люблю упрощений. Я понимаю, что жанр по сути своей и так прост и упрощать его почти до арифметической задачки — дважды два четыре, вообще смысла нет. Если выбросить ну хотя бы какие-то намеки на второй план, на какие-то нестандартные решения, то останется уж совсем не искусство, а народный промысел. И вспыливал я как раз тогда, когда мне казалось, что получается все даже проще простого. И потом, мне всегда казалось, что у телеведущих в силу их актерской необученности и невоспитанности функции должны быть более скромные. Я с трудом представляю, например, Николая Николаевича Дроздова, который со своими зверюшками разыгрывал бы сценки, или Юрия Сенкевича, который, отправляясь в заморские путешествия, устраивал бы капустники с аквалангистами. Мне кажется, что актерская профессия настолько сложна, что требует хотя бы какого-то непродолжительного обучения. А просто так ввязываться в актерскую игру — это надо обладать известной степенью смелости. Вот Надя Бабкина, очень простая в своих высказываниях, когда я ее спросил, почему она рассталась с одним музыкантом, ответила: “Понимаешь, я расту и привыкла, чтобы росли вместе со мной. А если он не растет — на х...!” Поэтому, когда личность развивается, ей уже не очень подходят маски детсадовских чад. Не очень-то уж органично смотрятся они в ситуации “воспитательница и воспитанник”. А все время ходить в панамках и держаться за юбочки друг друга можно лишь до известного возраста, после сорока это становится невыносимо.

— А почему тогда у передачи такие высокие рейтинги? Это говорит об уровне нашего народа?

— Владимир Иванович Даль сказал: “На каком языке человек думает, тому народу он и принадлежит”. Я считаю: каков уровень культуры народа, такое искусство он и выбирает. А прав он или не виноват, как об этом можно судить? Ведь даже о любви можно говорить языком “Тристана и Изольды”, а можно нашей “По муромской дороге”. И то и другое имеет отношение к искусству. А то, что “Аншлаг” собирает в провинции полные залы... Это почти как гастрономический интерес. Знаете, у нас в классе одна девочка не любила помидоры. А я так обожал всю эту жидкость в салате, которую источают помидоры вместе с луком и сметаной! Мне казалось, что она просто выеживается, говорит неправду. Ну как можно не любить помидоры?! Это все из того же разряда. Ведь гурманство в искусстве очень похоже на гастрономическое гурманство. Предложите сейчас кому-нибудь на глухом российском полустанке отведать живых устриц с лимоном. Что вы услышите? Люди привыкли завтракать черным хлебом и яичницей.

— А откуда им знать, что такое устрицы, если вы их все время будете кормить черным хлебом.

— Нельзя на сеновале есть ножом и вилкой. Мои герои чаще всего люди незамысловатые, они не ходят на светские тусовки, не изъясняются литературным языком. Про них и не надо говорить сложно. Они не будут узнаваемыми, перестанут быть твоими соседями по подъезду. Да я и не думаю, что у великих артистов, не будем их всуе называть, было другое качество текста. Сейчас уже можно оценивать — это не была литература в высоком ее значении. Может быть, за исключением того периода в жизни Райкина, когда в ней был Жванецкий. Эстрада по определению не может быть высоким искусством. И когда некоторые искусствоведы и критики при слове “эстрада” брезгливо морщат нос, мне кажется, им стоит не поступиться принципом того же Жванецкого, у которого в миниатюре на этот счет прозвучал замечательный совет: “Пахнет — отойди”.

— И вы отошли. Сейчас все больше играете в театре, снимаетесь в кино, поете песни. Черный хлеб эстрады стал приедаться, вас потянуло на устриц?

— Вы знаете, мне, как тому еврею, которого спросили: где ему больше нравится — здесь или за границей. Он ответил: в дороге. Такое счастье — быть свободным и делать то, что тебе хочется. С радостью вхожу в антрепризы, соглашаюсь на съемки в сериалах — это же совершенно новая для меня система координат. А вранье и фальшь возникают от некого чувства обязанности тому, что тебя уже не греет. Как в браке: какое счастье любить, а не исполнять супружеские обязанности. Страшнее формулировки нет. Какие “обязанности”, как их можно “исполнять”? Это же ужасно!

— Критические стрелы в адрес вашего исполнения песен не беспокоят?

— Я что-то их особенно не замечал. Может, они пролетали мимо. Сознательно-то их в свой колчан я не собираю. Если почувствую дружное зрительское неприятие того, что делаю, то, знаете, у нас в ДЭЗе полно вакантных мест. Думаю, работу себе нашел бы. А пока я собираю полные залы, мои песни иногда даже принимают лучше монологов — у меня просто не было пока повода над этим задумываться. Тем более, я учился вокалу, и, в отличие от многих наших певцов, предложенные мне песни разбираю с инструментом сам, а не записываю их с голоса композитора.

— Достается вам и за сценические костюмы. Уж больно экстравагантные. Считаете себя модником?

— Слово “мода” в разговоре со мной можно вообще не упоминать. Никогда не носил то, что принято называть фирменной шмоткой. Модная вещь — это то, что можно купить в любом бутике. А опасность того, что еще десять мужиков кроме меня в это обрядятся, просто убивает. Как можно купить фирменную тряпку и считать, что она тебя украшает. Я покупаю, конечно, кое-что в магазинах для жизни, но у меня все меньше и меньше таких вещей. Ветшающие концертные костюмы постепенно переходят в мою частную жизнь. Уже много лет мы с моим художником придумываем сценические костюмы. И я счастлив оттого, что это ношу только я.

— За своей внешностью следите?

— Ну, что значит — следить. Можно красить ресницы и прокалывать уши, пудриться по утрам после бритья или выливать на себя литрами парфюм. В наше время уже ничем не удивишь. Мне кажется, следить за своей внешностью — это стараться ею не раздражать. Вот что такое красиво есть? Это не умение изящно отставлять мизинчик, а стараться, чтобы не вытошнило твоего соседа.

— А у зеркала много времени проводите?

— Вообще не провожу. Я вам больше скажу, даже стараюсь не смотреть свои телеэфиры и делаю это только по внутреннему принуждению, чтобы еще раз ужаснуться, еще раз потрястись от того, как это плохо сделано. В зеркале я себя вижу разве что сразу после душа, когда высушиваю волосы и бреюсь. И никогда не репетирую перед зеркалом — оно слишком плохой партнер. Все равно от него ждешь комплиментов. Это скорее приличествует женщине, она всякий раз в себе находит какие-то скрытые прелести. А мужику, я считаю, много времени у зеркала проводить не надо. Оно собьет с толку, обманет. Да и зачем? Лет десять назад еще можно было бы задержаться у зеркала, но теперь, после сорока...

— Но известно, что вы ходите в спортивные залы, накачиваете, так сказать, мышечную массу. Не для того, чтобы нравиться себе и окружающим?

— Не вижу в этом никакой связи с зеркалом. Я занимаюсь спортом не для того, чтобы вечером запереться в комнате и посмотреть на результат дневных усилий. Вот ко мне вчера пришла одна журналистка, наснимала меня перед спектаклем и говорит: “А теперь маечку снимите, покажите торс”. Я говорю: зачем? Она не нашлась, что ответить... Чем любоваться-то? Я комедийный артист, никогда не считал себя красивым, не претендовал на роли героев. Единственное, что мне хотелось бы: не потеть в присутствии зрителя, не пыхтеть и не пукать.

— Помню, в начале 90-х, когда вы низко кланялись перед зрителями, у вас отчетливо была видна лысина. Сейчас ее нет.

— Ну, может быть, сейчас я не так низко кланяюсь. А вас что, интересует, не делал ли я трансплантацию волос из подмышек в затылок? Нет, не делал. Просто заросло. Я так уговаривал свое темечко, и оно меня послушалось.

— Про вас говорят, что вы человек закрытый, неудобный для общения...

— Кто говорит? Приведите меня туда, где обсуждают Шифрина. Мне кажется, что я как раз меньше всего занимаю светскую тусовку. Как-то раз, помню, я провел Новый год в одной шумной компании совершенно незнакомых мне людей. Как обычно, все уставились в телевизор, и мне вдруг стало жутко интересно: как же воспринимают наше телевизионное появление в таких сообществах. Я был просто потрясен — каждое новое лицо на экране рождало столько метких и грубых характеристик. Когда объявили мой номер, я просто встал и вышел покурить в коридор. Мне показалось, что я их очень напрягу своим присутствием: при мне они не смогут меня обсудить. Поэтому скопления людей, которые обо мне говорят, мне неведомы.

— Но все равно, приходилось слышать, что на двери с табличкой “Частная жизнь Ефима Шифрина” висит амбарный замок огромных размеров.

— Вы так говорите, как будто заранее уверены, что я схимник. Зарядил себя запасом крупы, спрятался в пещере… Когда меня спрашивают о частной жизни, я, как ежик, ощетиниваюсь и становлюсь колючим. Что я вам должен поведать: с кем я ложусь спать и с кем просыпаюсь? Обычно этим исчерпывается интерес к личной жизни. Многие актеры выставляют напоказ своих детей, которых воспитывали, жен, с которыми расставались, курортные романы. Мне просто нечем хвалиться. Люди, которых я люблю, никакого отношения к актерской тусовке не имеют. Ни одну из моих подружек никогда не печатали на обложках модных журналов. 90—60—90 — это не их стандарт. В моем представлении подобные расспрашивания — вещь негодная. Если я утолю ваше любопытство, у меня будет ощущение, что меня всего побрили и лишили кожной смазки. Мне тогда совсем станет неуютно. Я поделюсь с вами источником своего тепла, а в наши зимы — это совсем непозволительная роскошь. Оставьте мне мое тепло.

— Но вы же понимаете, что интерес к вашей личной жизни неспроста.

— Да, но и неспроста моя закрытость. Те разговоры, которые не относятся к моей работе, мне кажутся лишними и ненужными. Основное содержание моей жизни — это работа. Интересничать, поддерживать интерес к своей персоне какими-то чудесами и экстравагантностью мне незачем. Ведь как сейчас: украли из сумочки бриллиант — отличный повод, чтобы тебя вспомнили. А мне кажется, лучший повод напомнить о себе — сделать что-то хорошее. Вы посмотрите на мои окна, как они плотно занавешены даже при свете дня. Я так себя чувствую защищенным. И свет вроде есть, и вроде ничего не видно. Вот тут мой кабинет, вот мои книжки, вечером сюда кто-то придет, утром уйдет.

— Вам есть что скрывать от внешнего мира?

— У Лермонтова есть такая строчка: “Весь мир против меня, как я велик!” Я не воспринимаю мир враждебно. Я так живу, не стыдной и не незаконной жизнью, просто мне не нравятся группешники. То есть участие в моей личной жизни еще некоего количества людей, которых я не вызывал для интима. Зачем же мне утолять любопытство толпы, которое к тому же завтра же и исчезнет. Моя закрытость — это просто способ поддержать тепло в квартире. Вы же заклеиваете окна не из-за стремления оградиться от грабителей. И я рад, что вы у меня совсем не отняли моего тепла.

материал: Владимир Котыхов, Дмитрий МЕЛЬМАН

размещен 23 февраля 2003 в 00:00  «MK.ru»

Ефим Шифрин выйдет на юбилейную "Лестницу"

25-летию творческой деятельности Ефима Шифрина была посвящена пресс-конференция, которая прошла во вторник в Издательском доме "Комсомольская правда".

Выпускник Государственного училища циркового и эстрадного искусства Шифрин за четверть века исполнил огромное количество монологов, не раз становился лауреатом различных конкурсов артистов эстрады, получал престижные премии, создал свой театр, поставил пять спектаклей, выпустил несколько дисков, написал две книги и снялся в кино.

К юбилею Шифрин, по сложившейся традиции, подготовил бенефис "Лестница", который его друзья и поклонники смогут увидеть 23 марта в Государственном концертном зале "Россия". "Для меня, - признался артист, - это не знаменательная дата, а просто повод отметить очередной год новой эстрадной работой. Мне повезло и в профессии, и в жанре. Если бы я был, к примеру артистом балета, то сейчас не выступал бы на сцене, а сидел и писал мемуары".

В юбилейной программе "нет определенного сюжета, но есть некая внутренняя связь между вашим покорным слугой и гостями, которые выступят вместе со мной в этот вечер. А вот название бенефиса для меня символично. Лестница - это ведь не путь по плоскости. И не важно куда она ведет: вверх или вниз. Лестница - это прежде всего движение, которое требует определенных усилий, даже если идти совершенно не туда куда нужно", - отметил Шифрин.

На "Лестницу" выйдут Любовь Казарновская, Леонид Агутин и Анжелика Варум, Ян Арлазоров, группа "Hi-Fi", писатели-юмористы, с которыми артист работал. "Даже если я возьму больничный лист, - сказал Шифрин, - то зрители все равно будут довольны программой".

Большую часть времени артиста, как и положено, занимают гастроли. В ближайшее время Ефим Шифрин отправится с новой программой в Белоруссию и в страны Балтии.

МОСКВА, 18 февраля 2003г. /Корр. РИА "Новости" Лариса Кукушкина/.  

ЕФИМ ШИФРИН: "ДЛЯ МЕНЯ СПОРТ ОСТАЕТСЯ ФИЗКУЛЬТУРОЙ"

Ефим Шифрин вряд ли нуждается в представлении. Хотя стоит напомнить, что он первый лауреат премии "Золотой Остап" и премии имени Аркадия Райкина, а кроме того, сатирик Шифрин имеет уникальную у представителей своего артистического жанра награду - он лауреат премии "Мистер Фитнес-2000", которой его удостоила сеть клубов World Class. Каким же был путь, ведущий к таким успехам?

"В детстве я был спортоненавистником"

     О, это был долгий и тернистый путь. Если сначала я занимался просто физкультурой, то сейчас у меня достижения, которые принято называть спортивными. Мне иногда неудобно даже признаваться, что жму от груди 125 кг - это ведь на спортивный разряд тянет. Хотя в детстве и юности я был спортоненавистником. У нас ведь традиционно неспортивность считается синонимом интеллигентности, а спорт - это вообще антагонист интеллекта и нормального образа жизни. Но я на этот счет свои взгляды поменял, правда, уже в относительно зрелом возрасте. Ведь что такое большой спорт: человек бежит, чтобы встать на высшую ступеньку пьедестала и расплакаться при звуках нашего нового-старого гимна. Я в своей жизни предпочитаю искать другие поводы для плача. У меня, как положено в еврейских семьях, сначала - мучение музыкой. Для меня эта процедура началась с пяти лет, так как в семье увлечение музыкой было фантасмагорическим: может, оттого, что у мамы был абсолютный слух. В музыкальной школе на Колыме мы учились втроем: старший брат Элик, я и пятидесятилетняя мама (после работы). Так что дома делили одно пианино на троих. Наступление переходного возраста у меня совпало с лютой ненавистью к музыке. Я поставил родителям ультиматум, хотя и не читал еще тогда Анну Каренину: если будет продолжаться музыка, то я брошусь под поезд. Благо наш дом находился рядом с железной дорогой. Перспектива найти меня лежащим на рельсах родителей, конечно, не устроила - ведь я им так трудно достался.

"Спорт со всех сторон"

     Эстрадно-цирковое училище меня убило своим непритязательным видом еще при первом приезде в Москву. Это после того, как во МХАТе я дошел до второго тура, а в "Щуке" - до третьего. Тут же кругом эти акробаты в трусах и майках. Я всегда жутко неуютно чувствовал себя среди спортсменов, даже стеснялся раздеваться на занятиях по физкультуре. Вообще среди тех, кто хочет стать артистом, наверняка три четверти - сумасшедшие и страшно далекие от спорта люди. Уникальность же эстрадно-циркового училища состояла в том, что все гимнастическо-акробатические программы были предусмотрены и для студентов эстрадного факультета. И Жанна Бичевская, и Елена Камбурова, и Геннадий Хазанов, - все до одного прошли через это "горнило" главных цирковых навыков. Мы жонглировали, занимались акробатикой, пластикой, пантомимой, танцем и фехтованием. Мало того, пластику нам преподавала ученица самой Айседоры Дункан. И пусть она была в очень почтенном возрасте и казалась нам ветхой древней старухой, но, когда она показывала какие-то упражнения, мы искренне восхищались ей. А про акробатику я вообще молчу: уже на первом курсе мы делали полный набор всего, без чего немыслимо акробатическое искусство. Это и сальто, и фляки, и фордершпрунги - так прыжок с переворотом по-немецки называется. Самое смешное, что в спорте те же цирковые элементы называются по-русски, о чем мне поведали знакомые спортсмены. А в цирке исторически принята немецкая терминология. Фехтование нам преподавал Грааве, который в те времена ставил почти все драки для наших костюмированных кинолент. У меня и там не обошлось без курьезов. На том же фехтовании я проколол рапирой своего однокурсника Павла Брюна, доводившегося внучатым племянником самому Бенуа. Слава Богу, Паша выжил. Теперь он один их лучших режиссеров-постановщиков шоу в Лас-Вегасе. Даже письма мне сейчас пишет по-английски, потому как за двадцать лет пребывания там растерял все русские слова. Исходя из всего вышесказанного, спорт входил в меня со всех сторон. И поэтому, когда за наш курс взялся Роман Виктюк, сразу стало понятно, что у этого педагога мы будем меньше разговаривать и больше осваивать пространство пластически. И тело запело! Я понял, что мышцы могут не только ныть, болеть, хворать, тянуть, доставлять огорчения, но еще и приносить радость. В моем дипломе из училища почти все пятерки - по движенческим дисциплинам. Я до сих пор хвастаюсь, что одним из первых на курсе сдал все нормативы, со страшной для неспортивных людей аббревиатурой, ГТО.

"Когда мне не было и тридцати трех, Пугачева считала меня сорокалетним"

     Страх перед спортом и физическими нагрузками в училище был преодолен. Но по его окончании я пришел на эстраду. И на протяжении десяти лет работы в Москонцерте вся физкультура сводилась к тому, что я, выходя к микрофону, поднимал его выше или опускал ниже сообразно своего роста. А когда начал ставить свои первые сольные спектакли, то понял, что микрофон из моего союзника превратился в моего врага. Я не мог ни шагу от него отступить (тогда еще не было радиомикрофонов), и все, что наработано в училище, стало не нужно. Я начал походить на своих коллег-сатириков: грустнеть, грузнеть, испытывать тяжесть от гастролей и постоянных поездок. И тогда стало ясно, что спасти меня могут только занятия спортом. В те времена вовсю шагала перестройка с ее знаменитыми советскими "качалками" и групповыми заплывами в бассейнах. Все это мне страшно не подходило, потому что за версту отдавало пионерским отрядом, а я ужасно не выношу всяких коллективных мероприятий.

     Сейчас, когда просматриваю телезаписи своих выступлений конца 80-х годов, то понимаю, что я тогда был похож на типичного эстрадного комика с наметившимся брюшком и сытым выражением лица. Помню, когда снимали новогодний "Огонек" 89-го года, я впервые пришел в дом к Пугачевой. Она на пороге встретила меня словами: "Ой, я, судя по телевизору, думала, тебе лет сорок!" А мне не было и тридцати трех. То есть с экрана я производил впечатление человека, у которого вся жизнь уже позади. Тогда и пришло окончательное решение покончить с этой преждевременной старостью.

У истоков большого фитнеса

     В этой связи я стал в разговорах интересоваться, можно ли куда-то ходить заниматься спортом. Тогдашний звукорежиссер концертного зала "Россия" Леша Шерман оказался известным качком-любителем. Я ему робко намекнул, что хотел бы и себя чуть-чуть в порядок привести. Он отвел меня туда, где занимался сам. Это был советский спортклуб "Прометей". Обстановка там была далека от облика сегодняшних московских фитнес-клубов. Хорошо, что у спорта есть одна особенность: действовать подобно наркотику. Ты начинаешь зависеть от физической нагрузки, к которой привыкаешь. Только в спортзале я начал получать разрядку, и мне становилось лучше и легче. Более того, много лет спустя я эту зависимость от физических упражнений ощутил вплотную. Однажды мне позвонил мой администратор и сообщил, что наш гараж и машина обчищены. Украдено все - вплоть до видеокамеры и части декораций. В голосе его сквозило совершеннейшее горе. На душе было гадко и противно, потому что я не понимал, что делать. Другой бы человек на моем месте, которому незнакомы никакие способы борьбы со стрессом, тут же стал бы звонить куда-то, жаловаться знакомым, а я, ни секунды не раздумывая, спустился из квартиры вниз, поймал такси и поехал в зал. Но через час занятий железками и на тренажерах я вдруг понял, что все, что случилось, - та-ка-я ерунда, на которой вряд ли стоит зацикливаться. Ведь это не имеет отношение к моей дальнейшей жизни! Вот вам наглядный пример: прямая зависимость физической нагрузки и разрядки от стресса.

     Со временем советский спортклуб "Прометей" превратился в один из самых престижных клубов серии World Class в центре столицы. Когда началось переустройство "Прометея" на европейский манер, я на некоторое время переместился с телеведущими Володей Березиным и Сергеем Шатуновым в спортзал одного из лицеев. Кстати, туда некоторое время ходила и Анжелика Варум. А потом мне сообщили о том, что "Прометей" превратили в немыслимый элитный клуб. Недолго думая, мы все втроем купили туда абонементы.

     Сейчас наша компания разбрелась по другим заведениям. Я вообще-то не люблю заниматься коллективно, поэтому уже много лет занимаюсь с тренерами. Меня дилетантский подход к делу не устраивает: просто прийти в спортзал, потусоваться, поболтать, как это любят делать некоторые известные люди, называющие все это "тренировками". Хотя и я не только "таскал" там железо. Все подобные центры - это ведь не просто спортзалы, это настоящие клубы. Я там целый день могу провести: кому-то назначаю встречи, обедаю, пользуюсь массажем, сауной, солярием, бассейном - одним словом, полным набором того, что там предлагают. Это ведь не просто хобби, это уже образ жизни.

Автор: Андрей Домнич

"СпортКлуб"

15 октября 2002 

Михаил Козаков: "Моя грудь чиста перед народом"

С Михаилом Козаковым встретился корреспондент "ГАЗЕТЫ" Артур Соломонов.

- Михаил Михайлович, я прочел ваш текст, где вы признаетесь, что были "завербованы в 1956 году службой КГБ, ее американским отделом, для помощи в борьбе с внешним врагом – американским империализмом". Зачем вы это написали? И почему исповедь должна быть публичной?

- Я не мог больше это носить в себе. Меня съедали эти мои поступки уже сорок лет. А насчет необходимости публичной исповеди... Вот сейчас, как это ни странно, мне легче. Это отошло от меня.

- Вы ждете какой-то реакции на эти признания?

- Никакой.

- Но вы же написали это для того, чтобы показаться перед другими людьми в ином, скажем так, ракурсе. Если вы не ждете никакого ответа, зачем было это публиковать?

- Вот в этом все дело – в этом парадоксе. Я задумывался – ведь я делаю что-то против себя, чем-то рискую... Предположим, кто-то посмеется, кто-то не подаст руки. И не то, чтобы мне это безразлично. Но я должен был это сделать и сделал. И сейчас, повторяю, мне легче... Я ведь написал это в 1979 году, потом добавил в 1983-м, а опубликовал лишь сейчас. Видите, какой длинный путь. Я написал эту вещь одним духом, равно как и предисловие к ней. А сколько я перемучился – один Бог ведает.

- Когда вы сейчас читаете эти строки: 'Я, такой-то такой-то, в 1957 году был завербован КГБ’, что вы чувствуете?

- Ничего не чувствую. Я чувствую, что сделал поступок. Плохой, хороший – не знаю. Но я выродил это.

- Я думал о проблеме Ставрогина из 'Бесов’ Достоевского, когда читал ваш текст. Перед тем как Ставрогин решил опубликовать признание в грехе, который казался ему непростительным, он пришел к отцу Тихону. А тот сказал, что Ставрогин не выдержит 'смеха людей’. Вы не боитесь, что ваше публичное покаяние может вызвать смех?

- Может быть, может быть, и будут смеяться. Наверняка кто-то посмеется.

- Вы не полагаете, что кто-то может подумать, что это ваш пиаровский ход?

- А это для меня не будет сюрпризом. Ведь когда я уезжал в Израиль, многие думали, что это 'пиаровский ход’. Представляете себе? Я не знал, как реагировать на это. У меня были слезы на глазах, а кто-то думал, что это пиар. Я тогда бежал от страха. Да, я струсил. Мишка родился, семья огромная, работы нет, телефон молчит... Я просто перетрусил. И я признаюсь в этом: я был членом 'колбасной эмиграции’. Но при чем здесь пиар? Это все выразилось в моей фразе, над которой все смеялись, что я 'не могу найти детского питания для сына’. Но ведь это была чистая правда. Я шел к директору магазина, здесь, на Пятницкой, говорил: 'Вы не узнаете меня, я в 'Человеке-амфибии’ играл?’. И он говорил продавщице: 'Дуня, отпусти товар’. Я, как вор, уходил с венгерским питанием. Мне надоело унижение. Дорогой был пиаровский ход, когда мне иврит пришлось учить, а потом возвращаться, репатриироваться.

Так что если в данном случае опять скажут, что это пиаровский ход – меня это уже не удивит. Я-то знаю, для чего я это сделал. Когда что-то лежит у тебя в ящике стола, ты чувствуешь, как оно просится на свет. А иначе для кого я это написал? Для потомства? Это слишком просто. Написал – кайся. И не в том смысле, что на миру и смерть красна, и рвать на себе рубаху, – отнюдь. Сколько раз я сомневался – печатать, не печатать, пугался, потом решил: а будь что будет. И может быть, будет, а может, не будет.

- Мы с вами встретились в метро, где и договорились об интервью. Вы не думаете, что после этой публикации к вам в метро будут подходить не только как к артисту Козакову, но и как к бывшему агенту КГБ и задавать вопросы, которые будут вас раздражать?

- Да будь что будет! А насчет метро... Вы знаете, я человек, не водящий машину. Но, конечно, за мной могли бы машину прислать. Но я люблю точность, а сегодня никто не сможет сказать, когда и куда приедет на машине. А метро – самый точный вид транспорта. И, например, в Театр Моссовета я всегда добираюсь на метро.

- Но ведь вас узнают.

- А меня, слава Богу, не узнают в метро.

- Ну я же узнал.

- Ну вот только вы. А вообще это случается крайне редко. Конечно, я сильно изменился, и это естественно. Я вообще полюбил метро с юных лет. В 1952 году я попал в Москву, и метро было для меня, ленинградца, действительно дворцовым подземным чудом. Я на нем ездил всегда, даже в пик своей популярности. И даже тогда, если ты особенно не выставляешь свое лицо напоказ, а сидишь, как все, идешь по камушкам, то люди, которые так озабочены своими делами, не особенно пытаются кого-то еще узнавать. Главное – не выпендриваться.

- Сейчас вам все чаще вспоминается ваше питерское детство?

- Знаете, мне иногда даже не верится... Почему-то в старости образы детства тебя волнуют даже больше, чем когда тебе было сорок. И они волнуют ужасно! И когда я бываю в Питере, мне все труднее посещать места моего детства. Потому что так сильно ранят эти дома, эти места... Эти образы детства так волнуют, что ты словно чувствуешь, как жизнь уходит. Происходит какой-то странный стресс. Тебя не умиляет все это, как скажем, в сорок-пятьдесят лет. И теперь, когда я вспоминаю покойных родителей, себя маленького, свою няню, кроватку сетчатую, в которой я спал еще до войны, покойных братьев... Это очень, очень ранит меня. У меня были прекрасные отношения с родителями, чудесная была у нас семья... Это ушедший мир. Он в тебе и он одновременно ушедший. И я цепляюсь за него, но... Но!

- То есть, приезжая в Питер, вы стараетесь не заходить в тот дом, где прошло ваше детство?

- Я все равно захожу. Я заходил даже в свою квартиру. Теперь там живут другие люди. После этого я иду к Спасу на Крови и всегда молюсь там. Там есть изображение Спасителя, которое меня волнует даже больше, чем Гроб Господень.

- А вам никогда не хотелось с помощью искусства восстановить эти образы?

- Хотелось. Но я их восстанавливаю, когда читаю стихи, когда читаю Пушкина, Бродского, Мандельштама, Ахматову.

- А вашу жизнь в Израиле, ваше возвращение, вы не хотели бы сделать основой для фильма?

- Нет. Этот опыт все равно сказался на всем моем последующем творчестве. Вы понимаете, я ни о чем ни жалею – ни об эмиграции, ни о возвращении.

- А вернуться в Питер у вас не возникало желания?

- Возникало. Как раз, когда я приехал из Израиля. Помню, машина вывезла меня в одно из самых чудесных мест Питера, и я просто ахнул от красоты, которую увидел. Как будто не видел этого никогда. И тогда мне захотелось жить там, где я родился. В городе, с которым у меня столько связано. Была такая мысль, но потом я вполне осознал, что я не просто москвич, но стал москвичом.

Знаете, когда я живу в своей квартире на Ордынке, когда еду по Москве на любимую работу, когда любимые дети рядом и я могу позвонить оставшимся друзьям – вот это самое лучшее мое состояние. Это не значит, что я не получаю удовольствия, попав, скажем, на корриду в Испанию. Корриду я очень люблю!

- Почему?

- Это отдельный разговор. Вообще, я терпеть не могу кровавых зрелищ, даже бокса. Но коррида для меня очень связана с испанской литературой, с Гойей, с Пикассо...То есть опять же – через искусство!

- Что вы думаете о взаимоотношении религии и театра?

- Это очень серьезный и очень важный для меня вопрос. Я очень много размышлял на эту тему, не потому что люблю теоретизировать, а потому что этот вопрос для меня сначала возник и разрешался бессознательно, и уже потом я стал оформлять мысли и чувства в слова. Я не буду утомлять вас поступательным развитием моих чувств и мыслей на эту тему, а сразу же приду к итогу.

Я человек если не верующий, то пытающийся верить. Я, наверное, плохой христианин – в том смысле, в каком писал Бродский 'Я, боже, слеповат, я, боже, глуховат’. И, вспоминая, что людей моего ремесла хоронили вне церковной ограды, я понял, что скоморошество, шутовство, а впоследствии театр вызывали такую неприязнь у Церкви, потому что ей казалось, что театр хочет и может ее подменить собой. И иногда это мнение было небезосновательным. Режиссер – демиург, некий маленький господь бог, творящий свой мир, а актер сублимирует подлинные чувства, живет более полно в мире иллюзий, чем в жизни. И актер грешит тем, что выставляет напоказ свои тайные переживания, связанные с любовью, с мыслями о смерти, Боге.

- А это грешно? Тогда любой диалог на эту тему – тоже грех.

- С точки зрения догматической религии и высшей нравственности выступать на сцене, играя такими вещами, – грех. Но окончательный мой вывод – и он меня поддерживает в том, что я продолжаю заниматься театром, – если ты занимаешься творчеством, ты 'санитар’ бога, ты занимаешься утверждением каких-то божественных постулатов.

- Но ведь в вашей антрепризе идут преимущественно комедии и фарсы, а с помощью таких текстов трудно выполнять миссию 'санитара’.

- А это неважно. Никакого значения это не имеет. Ты можешь утверждать эти постулаты через любые формы. Ведь вся система Станиславского основана на этическом оправдании нашего сомнительного ремесла. И я всегда пытаюсь для себя определить, зачем я беру ту или иную пьесу. И во многом я себе отказываю.

- Например?

- Есть такие пьесы, которые можно было бы эффектно разыграть, но для меня с ними связаны какие-то табу. Я не иду, конечно, советоваться к священнику. Многие актеры ходят за советом к батюшке – можно это играть или нет. Но я думаю, что у меня почти безошибочное чутье на этот счет. Может быть, во мне говорит гордыня. Это вовсе не означает, что я не стану снимать в кино, например, половой акт. Вопрос – зачем? Вот, например, идет у меня спектакль 'Невероятный сеанс’, и там есть две жены, одна из которых появляется с того света. Но я убрал всю мистику, и сделал некий этюд о вынужденном многоженстве. И вообще хочу сказать, что эта тайная мечта о гареме ни к чему хорошему не приводит. И тут я опять выступаю 'санитаром’, в данном случае в смысле единобрачия.

- А с этой мечтой о гареме, свойственной, наверное, всем мужчинам, нужно бороться?

- Это очень сложный вопрос. Притом что я всегда стремился к браку, я был достаточно любвеобилен. Но раздваиваться мне было всегда сложно. Поэтому я так часто женился.

- Влюбленность – мешает творчеству или помогает?

- Она очень стимулирует. У меня была почти безответная любовь к одной балерине. Она вышла замуж за другого. Прошло лет пятнадцать-двадцать. Я ее случайно встретил. Она говорит: 'Ты на меня, наверное, зло держишь’. Я сказал: 'О чем ты говоришь! Я из-за тебя столько стихов выучил о неразделенной любви!’.

- В одной из статей о Станиславском есть несколько причудливое суждение: он якобы из внутреннего целомудрия стал актером и выходил на сцену, поскольку хотел скрыть свою подлинную сущность. В этом есть что-то близкое вам?

- Лично я стал актером, потому что хотел преодолеть свою дикую застенчивость. Но это только одна из причин. А уж что точно про меня – я всегда боялся жизни и предпочитал жить в выдуманном мире.

- Это не мстит за себя?

- Не знаю. Для меня мир моих спектаклей, образов, стихов гораздо важнее и реальнее самой жизни.

- В реальной жизни, не на сцене, у вас возникает потребность не быть собой?

- Нет. В жизни я очень слежу за тем, чтобы быть самим собой. Как-то Анатолий Борисович Мариенгофф, друг моего отца, сказал: 'Миша, если ты хочешь быть хорошим актером, следи за собой в жизни и не позволяй себе актерских интонаций’. А вот бывает на съемке или на спектакле ловишь себя на мысли: 'Вот сейчас я живу. И это важнее, чем то, что будет после спектакля’. И где же реальность: сейчас, когда я Дон Жуан, Кочкарев, Адуев, или потом, когда я стану Козаковым?

- То есть вы полнее чувствуете себя собой, когда вы говорите чужие слова и живете чужими чувствами?

- Но это же все равно я! Через маску, через чужую великую мысль я проявляю себя так, как, может, без этой помощи никогда бы не проявил.

- Вот исполнилась ваша мечта, вы сыграли Шейлока в 'Венецианском купце’. Честно говоря, спектакль Андрея Житинкина не выдерживает никакой критики.

- Да, я с вами согласен. Но дело в том, что я хотел сыграть Шейлока очень давно. Двадцать лет назад, даже тридцать, когда я работал у Эфроса, он не собирался ставить эту вещь. Потом я долго не находил возможности это сделать. Однажды я сказал худруку Театра Моссовета Павлу Хомскому, что хотел бы сыграть Шейлока, и оказалось, что 'Венецианский купец’ стоит в планах театра и ставить его будет Житинкин. И мы договорились с Хомским, что я пойду к Житинкину со своей концепцией роли, и если он примет ее, то мы будем сотрудничать. Если нет – то нет. И я ему изложил, что хочу сыграть и как, в каких формах, вплоть до костюмов. И он согласился.

- Но ведь вокруг вас в этой постановке столько ерунды...

- Это не мое дело.

- Вы как-то сказали, что смерть в произведениях Шекспира вы можете сыграть, а вот у Шукшина – не решились бы. В чем разница?

- Я вообще не люблю быта и боюсь его, как и самой жизни. И поэтому я не решаюсь играть в произведениях, где это не опоэтизировано. Я, конечно, не хочу сказать, что у Шукшина это не опоэтизировано, но мне нужна другая степень.

- Марк Захаров когда-то написал статью 'Зачем Москве двести театров?’ И на него набросились просто за то, что он этот вопрос задал. Что вы думаете по этому поводу?

- Зачем?.. К моему фильму 'Тень, или Может быть, все обойдется’ Юлий Ким написал такую песню: 'Зачем акуле помидоры, зачем слепому лунный свет, зачем леса, поля и горы, зачем родился я на свет?’ Это все вопросы глупые... Поэтому Москве 200 театров затем, что они есть. Другое дело, что я, как и Марк Захаров, прекрасно понимаю, что уровень этих театров подозрительно низок. Однако это процесс. Правда, когда я попадаю в какой-нибудь театр и нередко вижу полупустые залы, низкий уровень игры, я поражаюсь: 'Им дают дотацию!’. А ваш покорный слуга не может получить ни копейки на свою антрепризу. У нас нет здания, нам негде играть, и вообще мы всегда на грани закрытия. Я много раз предлагал построить одно здание бродвейского типа и сдавать его нам, антрепренерам.

Нам негде играть, а кто-то имеет здание, директора театров стригут купоны, сдавая часть помещения театра банкам и кафе. Я знаю, что они поддерживают жизнь труппы, но и в карман себе кладут скорее всего. Искусства мало в этих помещениях.

Но, с другой стороны, кто будет определять, кому правительство Москвы и Министерство культуры должно помогать, а кому нет? Кто будет принимать решение закрыть театр X в центре города и поддержать театр Y?

- Но ведь фактически эта 'комиссия’ существует. Есть какой-то круг людей, решающий эти вопросы. Просто это делается бесшумно и анонимно. Кого-то поддерживают, кого-то не замечают. А если бы была конкретная группа людей, занимающихся этим вопросом, было бы с кого спрашивать и с кем дискутировать.

- Да, наверное, вы правы. Но это очень сложный вопрос и болезненный. Вот сейчас принято решение, что Министерство культуры будет субсидировать шестьдесят фильмов ежегодно. И сразу начнутся вопросы: а кому будет оказана эта поддержка? Конечно, будет создана комиссия, и дай Бог, чтобы это было более или менее справедливо и без личных связей. Но хотя куда от них денешься? Все равно начнутся личные зацепки, пристрастия министра культуры или его заместителей... Посмотрим. Но это всегда так же спорно, как призы, присуждаемые тем или иным жюри. Смешно сказать (я не жалуюсь, но просто это факт), но мой фильм 'Покровские ворота’, который в Москве называют культовым, не получил ни одной премии. Даже от московской мэрии. И когда шли какие-то кинофестивали, посвященные Москве, его не включали в программу. Наверное, мне самому надо проявлять инициативу, но я никогда не буду этого делать. Вот мне будет шестьдесят восемь лет, я не так мало вроде бы сделал, а у меня даже медали нет за трудовое отличие.

- Вас это огорчает?

- Уже нет. Я часто говорю: 'Моя грудь чиста перед народом’. Вообще, с возрастом начинаешь мудрее смотреть на вещи. Ведь сколько у нас премий: 'Триумф’, 'Золотая маска’, 'Хрустальная Турандот’, 'Чайка’ и еще множество. А у меня – ни одной! Помню, выдвинули на 'Чайку’ Бутмана, замечательного музыканта, который написал музыку к моему спектаклю 'Играем Стриндберг-блюз’. Ну это-то уж точно хорошо было сделано в спектакле! Выдвинули – и не дали. И тогда я сказал себе: 'Все, край. Такая у тебя планида. Делай и не жди ничего’. И я успокоился.

- Первое условие получения такого рода премий – быть в тусовке .

- Вот! А я не в тусовке. Ни в какой. Ни в советской, ни в антисоветской, я не человек Швыдкого, не человек Михалкова, я не лужковский, не антилужковский... Я одинокий волк. И я понял: 'Ну чего ты ждешь? Ты одинокий волк – ну и живи по этим законам’. И волк не потому, что кусаюсь, отнюдь. Можно сказать, одинокий матрос, матрос без корабля.

- Вы бы согласились вновь сыграть роль Дзержинского, если бы вам предложили современную пьесу о нем?

- Безусловно! Я только староват для этой роли, но согласился бы. Но делать пародию на Дзержинского я бы не стал. Вот есть актеры, которые сначала всерьез играли Брежнева, а потом издевались над ним. Они издевались не над Брежневым, а над собой... А работать я всегда хочу. Я, наверное, трудоголик. Сейчас я делаю фильм 'Джокер’. Буду работать над ролью короля Лира в Театре Моссовета. Осенью выйдет телевизионная версия чтений 'Выстрела’, 'Пиковой дамы’ и 'Барышни-крестьянки’. Снялся в двух картинах, которые неизвестно куда канули. Тем не менее я рискую сниматься и дальше. В планах – дополненное издание моей книги и сериал моих монологов на телевидении.

- Вы часто вспоминаете вашего учителя Олега Ефремова?

- Олег Николаевич для меня не просто учитель, не просто режиссер, не просто друг даже. Он старший брат. Был такой дурацкий фильм 'Трудное счастье’. Фильм совсем слабый. Там в финале есть сцена встречи двух героев. Ефремов играл генерала, а я – майора. Фильм заканчивался тем, что Ефремов обнимал меня и говорил 'братик’. Я совсем недавно об этом вспомнил.

А сейчас я снимаю Мишку Ефремова в главной роли в фильме 'Джокер’ по 'Свадьбе Кречинского’ и вижу, как он похож на отца. Мне даже порой кажется, что я схожу с ума, я не понимаю, кого снимаю – Олега Николаевича, Михаила Олеговича, своего учителя, его семя... К тому же там играет Толя Равикович, который в этой роли дико похож на Яншина. И получается, что я снимаю тени. Я не мистик, но есть вещи, которые меня поражают.

- У вас в жизни бывали мистические совпадения?

- Бывали. Например, я дважды в жизни видел Иосифа Бродского. Он был очень важной для меня фигурой. У нас было подобие связи. В 1972 году он уехал за границу. В 1978 году я как-то встретился с Высоцким, который недавно вернулся из Америки. Он подходит ко мне и говорит: 'Миша, я тебе подарок привез из Америки’. – 'Какой?’ – 'Тебе Бродский книжку надписал’. – 'Где она?’ 'Ну подожди, разберу вещи, принесу...’. Потом выясняется, что он эту книжку никак не может найти. Проходят годы, Володя уходит из жизни в 1980-м, в 1995-м умирает Бродский. И вот в 1998 году, на Рождество, мне звонит мама Высоцкого Нина Максимовна. Она случайно нашла эту тонкую книжку, надписанную Бродским и потом потерянную Высоцким. Таким образом, в Рождество 1998 года я получил два привета с того света.

Или вот история. Звонит мне как-то Булат Окуджава, с которым мы дружили, и говорит: 'Ты мне еще книжки не подарил своей’. Я извиняюсь. Договариваемся, что после его возвращения из Европы мы встретимся в Переделкино. Я ему подарю книгу, мы ее обсудим. Он сказал: 'Тогда и наговоримся’. Потом приходит известие о смерти Булата Шалвовича. Проходит сорок дней, наступают сороковины. Я – в Петербурге, делаю спектакль, живу в 'Октябрьской’. Утром покупаю газеты и в одной из них читаю статью о последнем путешествии Булата Окуджавы. И там было написано, что Булат был очень рад, что захватил с собой газеты из Москвы и книгу Михаила Козакова, которую назвал замечательной, честной и талантливой. И это – в сороковины.

- Если можно, углубимся еще дальше в прошлое. В чем заключалась суть вашего конфликта с Анатолием Эфросом?

- Ну, конечно, если бы я сказал, что суть только в том, что я неуютно чувствовал себя в его спектакле 'Дорога’, я бы солгал. Накопилось, наверное, что-то еще – у него ко мне, у меня к нему. Какая-то нестыковка характеров. Были какие-то мелкие вещи, которые для меня казались очень важными. Вот он мне говорит однажды: 'Волков играет Дон Жуана для элиты, а ты играешь для обывателей’. И Волков едет на фестиваль БИТЕФ, а меня не берут. Тогда я очень обиделся, но не конфликтовал. Все потрясающие режиссерские достоинства Эфроса не исключали его страстной необъективности, умения обидеть. В одной из статей он назвал артистов Театра на Малой Бронной, фактически своего театра, 'коллективом расстроенных инструментов’. А однажды он на встрече с одним замечательным английским режиссером полушутя-полусерьезно сказал, показывая на нас, актеров театра: 'Это мой зверинец’.

Сейчас я понимаю, что это все мелочи по сравнению с тем, что я имел возможность с ним работать. Он был романтиком, как и Ефремов, как и Любимов. Это качество не исключает некоторых, иногда чудовищных, свойств. Вот Немирович был не просто сталинист, а сталинец. Но суть заключается в том, что он был велик.

И Эфрос не мог без работы существовать, он не знал, что с собой делать. И на Таганку он пришел убежденный, что сможет обратить любимовскую шайку в свою веру. Ведь они называли Любимова атаманом. Они и были гениальной шайкой, состоящей из очень сильных индивидуальностей.

А Эфрос пытался обратить этих людей в свою художественную веру, которая была прямо противоположна вере Любимова и его актеров. Он был убежден, что это возможно. А ведь это было все равно, что пытаться быть христианским миссионером в мусульманской стране. Из грандиозных язычников сделать католиков трудно. И он на этом очень сильно обжегся. Сердце не выдержало.

- Кстати, раз уж мы заговорили о религии. У вас в семье, наверное, есть представители разных религиозных конфессий. Конфликтов на этой почве не возникает?

- Вот недавно возникла очень комичная ситуация. Моя дочь Зоя – крещеная, а сын Мишка – иудей. Мишка старше Зои. Они были в Испании. Моя жена повела их в католическую церковь. Мишка говорит: 'Я же иудей, разве я могу идти в католическую церковь?’. Но все же пошел. Ему понравилось. Но потом вдруг говорит: 'Меня чего-то колбасит. Везите меня в синагогу’. В этот же день моя дочь Зоя говорит: 'Мам, вези меня в Москву. Тут даже в церковь не с кем сходить’.

Михаил Козаков: 'Третий звонок’

Когда в 1979 году я решил выговориться на бумаге, хотя бы для себя самого, и по своему обыкновению начал писать, понятия не имея, во что это выльется и что получится в результате, мне были ясны, по крайней мере, две вещи: первое – я должен записать на бумаге все, что помню про эту историю, несмотря на то что многое из нее мне самому неясно по сей день. Второе – описывать 'голые факты’ я не могу, просто не знаю как. Я, такой-то такой-то, по кличке такой-то, был завербован в 1956 году службой КГБ, ее американским отделом, для помощи в борьбе с внешним врагом – американским империализмом.

Конкретное задание я получил лишь в 1958 году. Я должен был войти в половые сношения с американской журналисткой (не помню, какой американской газеты) по имени Колетт Шварценбах (жива ли она сейчас?), сам не знаю, для чего. Выполнить задание мне не удалось, о чем я написал письменный отчет, подписанный моей кличкой.

С тех пор никаких конкретных заданий мне не давали. Однако время от времени напоминали о себе: звонили по телефону, назначали свидания в разных местах (в гостиницах, на частных явочных квартирах, просто на улицах). Это случалось, как правило, после приемов в американском посольстве или перед приемом в каком-нибудь другом капиталистическом посольстве. Их интересовало мое отношение к послу, его жене или какому-нибудь другому лицу посольства. КГБ никогда не спрашивал у меня про поведение советских людей, бывавших на этих приемах. Они даже не интересовались, кто был. Но из разговора мне сделалось ясным, что они знали и без меня всех поименно. Они даже знали, как я сам вел себя на приемах или вечеринках, сколько выпил и что нес в пьяном виде...

GZT.RU
02.08.2002 в 20:15, обновлено 26.09.2009 в 15:53

ВИКТОР КОКЛЮШКИН: У МЕНЯ ВСЕ СВОЕ — И ФАМИЛИЯ, И ГОЛОС

Если бы не эстрада, он стал бы столяром

     Он написал о себе в собственной книге «Юморист» так: «Виктор Коклюшкин родился в Москве утром, он красив, скромен, элегантен. Виктор Михайлович любит собак, кошек, лошадей и птичек разных тоже. Как почти всякий пишущий, он сменил несколько профессий: был слесарем, корректором, выпускающим издательства, полотером, комендантом пенсионного отдела горвоенкомата, старшим инженером по охране и реставрации памятников истории и культуры, редактором отдела сатиры и юмора в еженедельнике, артистом, кроме того, он – старшина запаса». Пожалуй, такую характеристику вряд ли можно чем-то дополнить. И тем не менее…

   

     — Виктор Михайлович, сколько книг у вас уже вышло?

     — Четыре. И столько же вышло моих спектаклей. Но в основном мои тексты на эстраде, на радио, в телепрограммах с успехом «озвучивают» популярные артисты. В 1983 году Ефим Шифрин стал лауреатом первой премии Всесоюзного конкурса артистов эстрады, исполнив мои юмористические и сатирические рассказы. В том же году я впервые появился на телеэкране в передаче «Вокруг смеха» с каким-то сатирическим рассказом. А Шифрин в той же передаче впервые прочитал мой монолог «Алло, Люся!» С тех пор меня стали приглашать на телевидение довольно регулярно, хотя до этого мои рассказы часто звучали в радиопередаче «С добрым утром!»

   

     — Коклюшкин – это ваша подлинная фамилия или псевдоним?

     — Хороший вопрос. У меня все свое: и фамилия, и голос. А моя фамилия произошла от слова «коклюшки» – это палочки, на которых плетут вологодские кружева. В словаре Даля при толковании этого слова есть сноска: мол, есть такое выражение «бренчать коклюшками», то есть рассказывать какие-нибудь смешные байки. Так что я полностью соответствую своей фамилии.

   

     — Первый рассказ свой помните?

     — А как же! После армии я работал на заводе. И как-то меня бес попутал: сочинил рассказ и отправил его в одну из московских газет. Сюжет был простеньким: о трех выпивохах. Две недели покупал газету, но так и не увидел своего произведения. А месяца через полтора получил письмо, которое могу процитировать дословно: «Уважаемый товарищ Кукушкин! Ваше письмо, сигнализирующее о нарушениях отдельными лицами общественного порядка, направлено на рассмотрение в Мосгорисполком». Я даже взбесился: ведь я рассказ написал, а не какой-то там сигнал о недостатках. Вскоре получил еще одно письмо, уже из управления коммунального хозяйства. Там было следующее: «Уважаемый товарищ Клюшкин! Ставлю вас в известность, что, согласно такому-то постановлению, распивать спиртные напитки в общественных местах категорически воспрещается». После этого мне, что называется, под хвост вожжа попала, и я написал еще один юмористический рассказ, который отправил в «Литературную газету». На этот раз его напечатали, и вскоре я стал постоянным автором 16-й полосы клуба «12 стульев» «Литературки».

     Мои рассказы звучали по радио, и за свое писательство я стал получать гораздо больше, чем на основной работе. От «Литературной газеты» я принимал участие в вечерах юмора в ЦДЛ. Так стал выступать и на сцене.

   

     — А кто вы по образованию?

     — В моем дипломе черным по белому написано, что моя профессия – драматург эстрады. Я окончил Высшие театральные курсы при ГИТИСе.

   

     — Почему вы все время читаете на сцене по бумажке? Неужели не помните собственные рассказы?

     — Дело в том, что у меня плохая память. Я всегда удивляюсь театральным артистам, которые запоминают огромные тексты.

   

     — Теперь, думаю, самое время вспомнить что-нибудь смешное.

     — Смешные случаи бывают чуть ли не на каждом концерте. К примеру, как-то в концертном зале «Россия» снималась новогодняя передача «Аншлаг». Ведущая Регина Дубовицкая объявляла в радиомикрофон выступавших, а после этого сразу же его отключала и уходила за кулисы. И вот Регина объявила Владимира Винокура. Ушла за кулисы, а микрофон отключить забыла. Смотрит, Винокур за кулисами, как обычно, травит байки. Она и сказала ему: «Володя, твою мать, я же тебя объявила!» А микрофон-то включен, и эти ее слова слышал весь огромный зал. Такого подарка зрители не ожидали, хохот стоял несколько минут.

   

     — Судя по всему, ваш любимый артист – Ефим Шифрин…

     — С Шифриным мы сотрудничаем уже 20 лет, вместе выпускали четыре спектакля.

     В них принимали участие также Клара Новикова и Валерий Гаркалин. Еще мои тексты читают Владимир Винокур и Евгений Петросян. К сожалению, молодых артистов речевого жанра сейчас очень мало. А прежде только в мастерской сатиры и юмора Москонцерта в штате насчитывалось 156 человек, в мастерской чтецов – 92 человека. А ведь были еще Росконцерт, областная филармония.

   

     — Виктор Михайлович, ваши герои какие-то занудные и язвительные. А вы сами какой по характеру?

     — Позволю себе смелость сказать, что я добрый и общительный.

   

     — В свободное время чем занимаетесь?

     — В основном читаю книги. Особенно люблю Чехова, Тургенева. А телевизор смотреть боюсь. Какую программу ни включишь, все бегают с пистолетами и стремятся или убить кого-то, или банк ограбить. Новости посмотришь – тоже за голову хватаешься…

   

     — У вас счастливая семья?

     — Дай Бог здоровья всем семейным людям, и мне в том числе. У меня замечательная семья. Жена Ольга окончила строительный институт и киноведческий факультет ВГИКа. Сын Ян вот-вот закончит школу.

   

     — Если бы вам пришлось сменить профессию, кем бы стали работать?

     — Думаю, что столяром. В детстве это мне очень нравилось. Мой дядя работал столяром, и я любил запах стружки, с удовольствием работал стамеской, рубанком…

   

     — Если не секрет, сколько вам лет?

     — Да какой же это секрет! Я с 1945 года. Меня и Виктором родители назвали в честь Победы…

Автор: Леонид ГУРЕВИЧ

Газета "Вечерняя Москва" - №87 (23403) от 18.05.2002

Ефим Шифрин в Беэр-Шеве

Идея пойти на концерт пришла мне в голову абсолютно внезапно, за день до самого концерта, 2 мая. Утром, на следующий день мы пошли в старый город в надежде достать самые дешёвые билеты на этот концерт, но особо не рассчитывая. В магазине "Арбат" нам сказали, что все билеты, само собой, закончились, потом мы походили по старому городу и наткнулись на билетную кассу, там мы и выяснили, что продавщице вернули 2 билета в разных местах по недорогой (относительно) цене, мы их тут же и купили. Вечером того же дня мы уже своими собственными глазами лицезрели живого Шифрина (а не по ТВ, как привыкли). Спустя 2 часа я стоял рядом с ним и фотографировался. Вот так.

Новости и Анонсы Первого канала от Виталия